Первая Березовка. Где-то во дворах с ребяческой беспечностью крикнул петушок. Звезда размером с наливное яблоко явилась на небосклоне, помедлила, накалилась и, рассыпая лучинки, с нарастающей скоростью стала падать, осветив станицу и храм посреди, в который, взяв меня под руку, по твердой дорожке повела Надежда. Собственно, как таковой в полном понимании церкви не было, высились только кирпичные стены. Внутри полы устланы травой и цветами. Горело множество свечей, пахло ладаном, над головой ласково мерцало небо. Мы приблизились к иконе Божьей Матери. Божья Мать в трепещущих бликах света глядела на нас живыми, любящими глазами. Ее уста шевелились… И каждый из нас слышал Ее голос. Но смысл Ее слов для каждого из нас был неодинаков. Мне Она говорила о всепрощении к людям, ибо по Христу «они не ведают, что творят». Я держал в руке свечу. И моя седая голова тихо вздрагивала при каждой упавшей на лепестки капле воска, с язычком огонька на хвосте.
Какие вещие слова Матерь Божья говорила Надежде? Что ей слышалось, понималось душой? Это ее сокровенное.
Теперь мы ехали в Новую Анну.
– Я восстановлю церковь. К будущему лету вся округа осветится солнышком куполов и огласится благовестом колокола.
Город встретил и принял нас уже не такими, какими мы были в тот час, когда выезжали из него. Хотя сам он не поменялся: та же ущербность… угловатость… постылость… Но – стоп! Прочь, химера, меланхолия!
– О, какая она красивая! Она достойная ему пара! Сейчас в баре ты увидишь ее… и тоже влюбишься!
– Я однолюб – верен жене.
– Конечно, ты другой. Просто… я начинаю злиться, меня всю трясет от стыда, от бессилия. Как думаешь, мне продолжать писать стихи?
– Делай то, что Она тебе сказала… – И я перстом указал в Небо.
Тихоня
– Сынок, все сидишь да сидишь дома! Сходил бы куда…
– Неохота.
Мать чаплей растолкала, распушила в пригрубке кизяки, чтобы горели спорней, жарче.
– Невесту себе подыскал бы. Вон Зоя…
– Не нужны они мне!
– Да как же так? Ты вьюноша! Пора бы!
– Не мешай!
Тихон ходил туда-сюда по избе и вполголоса бормотал:
– Я – красивый! Я – мужественный! Я – смелый! Солнце и воздух, вы – во мне, а я – в вас!
«Неказистый зародился. Вот и стесняется девчат», – жалостливо вздохнула мать. И это так: не в меру был Тихон робок. Отчего безмолвно страдал. Вечерами отсиживался в четырех стенах. В скучном своем уединении в журнале вычитал советы по закаливанию воли внушением. Начал тренироваться. Утром и вечером бубнил под нос: «Я – красивый! Я – мужественный!..» Мать взирала на него и с опаской думала: «Аль с головой у него че-то неладное?»
Тихон глубоко вдохнул воздух и повел широко руками – как бы обнял весь мир. Прилег на скамейку, расслабился.
Мать из чулана втолкнула козу, стала щипать с нее пух.
Тихон вдруг вскочил и громко рявкнул:
– Мать, я иду в клуб!
Накинул на себя цигейковый полушубок и опрометью ринулся в морозную ночную холодень.
– Мне теперь и сам черт не брат! Я – мужественный! Я – красивый! – хорохорился он, валенками пиная гребни свежих сугробов.
Весело светил месяц. Над крышами цветущим садом – дымы.
Из открытых клубных дверей водопадом вырывался пар.
«Щас разыщу Зою!»
Именно она ему очень нравилась: вся из себя фигуристая! Конечно, знает себе цену – гордячка!
«Ничего, обломаю! Я – смелый!»
Он взбежал по льдистым порожкам, шапкой обмел от снега валенки. Яркий свет плеснулся в глаза! Сердце захолонуло! Окаменело! А через секунду бешено заколотилось!
Надо подождать, обвыкнуться.
Отступил в тенечек коридора. Потом вниз – с крыльца. На улицу. Недавно разбитые им сугробы казались темными разрытыми могилами.
– Аль клуб на замке? – спросила мать так скоро возвернувшегося Тихона.
– Расхотел. Скучно там.
– Сядь повечеряй. Тыква в духовке.
– Не хочу.
– Опять шляться по избе будешь?
Тихон досадливо махнул рукой, залез на печь.
Спал минут двадцать. Проснулся бодрым, веселым.
– Мать, пышку с бараньим салом испекла?
– Дак тесто ишо не замесила.
– Че ж, мне голодным идти на работу?
– На какую работу? Ты не пужай меня…
– Фу, черт, а я подумал, что утро уже!
Он опять оделся.
– Аль понос у тебя? Мыкаешься…
Тихон вихрем помчался напролом, снежным бездорожьем. В клуб ворвался. И горящими глазами в гуще танцующих выискал Зою. Метнулся к ней.
Схватил.
– Тпру, тихоня! Че тебе надо?
– Я теперь не тихоня! Все!
– Ну, значит, пьяный!
– Ты мне, Зоя… я хочу тебя поцеловать!
Притянул. Поцеловал.
– Ах ты, нахал противный! – вскричала девушка и крепко ожгла его оплеухой.
Тихон сзади обхватил Зою за талию, крепко держал ее, щерился редкими зубами:
– Сашка, иди пощупай у Зойки сиськи! Ты честно заработал!
Саша несколько раз приносил в фуражке яйца из курятника на сеновал. По приказу старшего брата.
– Не бойся, Саш! Зоя не осерчает!
Саша, покраснев от смущения, кубарем скатился по лестнице на кизячную кладку, она разрушилась!
– Салага! Ему добра желаешь!
– Мальчишку в краску вогнал! Бессовестный!
– Нехай приучается!
Зоя ворохнулась на сене круглым налитым телом, руки Тихона как бы обессиленно опали.
– Искупаться бы в Бузулуке.
– Согласен! А на тот берег переплывем на травку?