Они наполнили рюмки, звонко соединили их в воздухе над столом, выпили. Заедая порцию коньяку ломтиками просахаренного лимона, Ронский первым нарушил молчание:
— Вы, наверное, и не подозреваете, дорогой Владимир Георгиевич, что бражничаете с человеком, едва не обвиненным в тяжелом уголовном преступлении.
— Помилуйте, Орест Эрастович, что за нелепые шутки?! — как только мог громко и естественно расхохотался Дюков.
— К сожалению, это не шутки, а грустная реальность, — печально проговорил Ронский. — Мне было предъявлено обвинение в умышленном нанесении тяжких телесных повреждений сыну профессора Стогова, Игорю Михайловичу Стогову. К счастью, пока все обошлось. Но с институтом пришлось расстаться. Не знаю, что бы я делал, если бы не академик Булавин, который помнит меня еще по аспирантуре. Он пригласил меня войти в монтажную группу на стройке термоядерной станции. Вы о ней, верно, слышали? В районе Обручевска. Понятно, академику нелегко было добиться приема на работу человека с такой репутацией, как у меня, но с ним здесь очень считаются. Сейчас, после гибели профессора Стогова, на стройку, чтобы как-то восполнить его отсутствие, стягивают все наличные силы физиков в городе…
— Позвольте, позвольте, — нетерпеливо перебил Ронского все более заинтересовывавшийся его рассказом Дюков, — если бы мы с вами выпили не по одной рюмке, я, простите за резкость, воспринял бы ваши слова, как болтовню. Какие повреждения, да еще тяжкие, нанесли вы Игорю Стогову? Когда и от чего погиб профессор, которого мы в субботу вечером видели в добром здравии? Кто такой Булавин? Что это за, как вы ее там называете на вашем научном жаргоне, станция?
Они выпили еще, и Ронский начал рассказывать обо всем, что произошло за последние три дня. Из его рассказа искусно разыгрывавший негодование и сочувствие Дюков узнал, что профессор Стогов стал жертвой несчастного случая, труп профессора настолько обезображен, что даже решили не открывать к нему доступа для прощания, а по просьбе родственников тело прямо направили в Москву. Обезумевший от горя Игорь напал на Ронского, которого считал виновником гибели профессора, и Орест Эрастович, защищаясь, вынужден был ударить младшего Стогова ногой в живот.
Много и других, очень интересных и важных для себя сведений извлек Дюков из рассказа словоохотливого Ронского.
Новые приятели, еще больше понравившиеся один другому, прежде чем расстаться у ворот парка, долго жали друг другу руки.
Пока Чиновник добрался до своего убежища, он дважды сменил такси! Шофер одной из машин слышал и видел, как его подвыпивший пассажир, прежде чем закурить, задумался и, должно быть, машинально постукивал мундштучком по крышке портсигара…
Принявший сообщение человек в домике метеорологической станции был весьма доволен его содержанием.
Человек сидел в просторной комнате, украшенной развешанными по стенам ветвистыми оленьими рогами и разостланными по полу медвежьими шкурами. Стоявшая на широком письменном столе лампа бросала яркий свет на небольшой листок бумаги с текстом только что расшифрованного послания: «Наводчик по ходатайству Булавина включен в монтажную группу на стройке. Все твердо убеждены в гибели Стогова. Наводчик может быть крайне полезен. Чиновник».
Человек еще раз внимательно перечитал сообщение, удовлетворенно хмыкнул и несколько раз нетерпеливо стукнул карандашом по стоявшему на столе тонкому стакану.
На легкий звон в дверях комнаты тотчас же появился старик с красными склеротическими глазами.
— Я слушаю вас, Шеф, — проговорил он с порога.
— Есть добрые вести, Кондор. Мне везет, как никогда.
— Я рад этому, Шеф — все так же тускло и бесстрастно произнес Кондор.
— Еще неделя, в крайнем случае — две, и я стану самым известным, самым уважаемым лицом в цивилизованном мире.
— Я не сомневаюсь в этом, Шеф, — с прежней бесстрастностью заверил Кондор.
Шеф пристально взглянул в лицо своего собеседника.
— Вы начали чертовски быстро дряхлеть, Кондор, — отметил он. — Мне это не нравится.
Кондор, вся фигура которого резко контрастировала с хищной и сильной птицей, имя которой он носил, лишь печально склонил голову.
— Ладно, сейчас не стоит об этом, — уже мягче сказал Шеф. — У вас еще будет время для отдыха, Кондор. А теперь давайте сюда это местное диво. Настало время беседы с ним.
Кондор молча вышел, и вскоре впустил в комнату невысокого пожилого человека. От его крепкой коренастой фигуры веяло неубавленной возрастом силой. Должно быть из-за этого, его сильные, с широкими костистыми запястьями руки были скованы тонкой, но очень прочной цепочкой. Одет он был в черный вечерний костюм, белую сорочку, темный галстук. Все это сейчас было помято, посерело от пыли и запачкано пятнами извести.
Пленника давно держали в темноте, поэтому, войдя в ярко освещенную комнату, он долго болезненно щурился и часто опускал тяжелые веки.