От той минуты, когда ей открылась ужасающая своей простотой и прямолинейностью истина о ее ближайшем будущем – ибо в тот момент Регину оглушило осознание именно собственного, личного, одинокого и безнадежного будущего, о муже она подумала лишь потом, так сказать, во-вторых – от той минуты и до конца прошло ничтожно мало времени, оставшийся отрезок четвертого измерения был словно смят, спрессован в точку, некогда оказалось привыкнуть, понять, смириться. Да и те считанные дни, отпущенные ей на прощание, а ему на прощение, ушли на бестолковые метания от одного специалиста к другому, на доставку к постели больного всех мыслимых доцентов, профессоров, а под конец и знахарей, что не делало чести Регине, как врачу, но позволяло воздать ей должное, как жене, на поиски бесполезных, запоздалых лекарств, даже на совершенно уже нелепые для медика неумелые попытки скрасить последние дни умирающего какими-то дурацкими лакомствами, которые уж никак не мог принять изъеденный мерзким членистоногим желудок. Вся эта суета не оставляла времени просто посидеть рядом с мужем и подержать его вялую руку. И лишь тогда, когда на лице больного появилась неумолимая предсмертная гиппократова маска, Регина остановилась. Остановилась и отупела.