Михал Иваныч оказался не просто «хозяином жизни», но и самым главным в городе человеком – он был Губернатором!
А также владельцем ларьков, павильонов, магазинов, развлекательных центров, газеты и даже ресторана! Разумеется, всё имущество было записано на родственников.
При слове «ресторан» у Сашки непроизвольно началось обильное слюноотделение…
Именно в ресторане и была решена судьба бывшего подполковника.
Михал Иваныч, вспомнив бурную молодость и даже почти прослезившись, пообещал приставить Фишмана к патриотическому воспитанию подрастающего поколения.
Тем более, что накануне Нарышников поменял членство в партии. Он неожиданно покинул ту, которую искренне и самозабвенно обожал много лет, и переметнулся в более перспективную.
«Хозяин» велел выучить перед зеркалом несколько красивых лозунгов, научиться расписываться без ошибок и представляться не иначе, как Александром Викторычем (ну а для своих можно «Шуриком»).
В ночь с воскресения на понедельник Шурик не спал: он подсчитывал стоимость съеденного и выпитого. И мечтал…
В понедельник у Александра Викторыча начиналась новая жизнь…
Глава 3
Понедельник для бывшего подполковника начался непривычно. Во-первых, у него совершенно не болела голова (несмотря на то, что выпито в Мишанином ресторане было немало).
Во-вторых, алкоголь оказался качественным и необычайно вкусным.
В-третьих, Сашка ночью почти полностью досочинял красивые лозунги, коими собирался патриотически воспитывать подрастающую молодежь.
Лозунги получились витиеватыми, трудно усваиваемыми и почему-то неизменно заканчивались одинаковыми фразами. Зато фраз этих было целых три:
Откуда эти крылатые выражение влетели в маленькую похмельную Сашкину голову, утром тщательно выбритую в нижней её части и благоухающую остатками тёщиных духов, подполковник вспомнить не смог.
Кто такой человек с молдавской фамилией Полундра, и где они познакомились, также оказалось за гранью восприятия!
Грань эта находилась в левом полушарии не самого крупного мозга, ранее размещавшегося под неуставной фуражкой 48-го, почти детского размера.
Затем оторвал небольшой и не очень ровный клочок от местной газеты «Муниципальная бесперспектива», целую кипу которой обнаружил в мусорном контейнере возле дома (автор просит не путать кипу из мусорки с уважаемым головным убором!).
Газета Сашке жутко нравилась – она идеально подходила в качестве скатерти для любимого тёщиного антикварного столика, за которым он питался.
Тёща тем временем отдыхала по путёвке в профсоюзном санатории под Зеленогорском. От безысходности перспектив, там она уже третий месяц тихонечко скучала и временами даже поскуливала…
Уважаемая пожилая женщина искренне недолюбливала своего непутёвого зятя, который своей «рыбьей» фамилией и несколько мутированными за последние годы генами мог подпортить будущее её талантливым внучатам…
Фишман мысленно воспроизвёл образ тёщи и зачем-то крикнул в сторону её комнаты, закрытой на старинный висячий замок:
Затем Сашка наморщил и так помятое лицо и вспомнил, что он теперь Александр Викторыч! Гордо подкрутил кончики реденьких усиков и с важным генеральским видом послюнавил огрызок химического карандаша.
Чуть кривоватые весёлые буквы «заплясали» на жёваной газетной бумаге:
что с классического английского языка переводится как:
Впоследствии эту Сашкину фразу позаимствовал лучший министр спорта всех времён и народов Леонтий Виталич Мутных, который сильно восхитился и был очти покорён патриотическими талантами Фишмана (и в особенности его настоящим древне-гамбургским произношением).
Сашка несколько раз гордо перечитал самолично придуманную гениальную фразу. Потом дважды погладил портрет своего нынешнего благодетеля, напечатанный на этой же, так варварски разорванной газетной странице.
С грязноватого бумажного клочка Мишаня взирал на электорат глазами любимого пса одного из самых мудрых деятелей современности. Звали деятеля по-отечески просто и понятно – Рабиндранат Тагор.
Всего в газете было пропечатано двенадцать фотоснимков с другом детства.
Самую красивую из фоток – где «Хозяин» во вчерашнем болгарском костюме и при жёлтом галстуке дарит конфеты незнакомым старушкам, Сашка аккуратно вырезал ещё ночью, чтобы позже вклеить в самодельную рамку.
Он нежно и с придыханием отлепил от щеки друга (разумеется, не лично с него, а с его газетного фотографического снимка) прилипшую селёдочную косточку и полез в карман мятых брюк с вытянутыми коленками.