Затем, прислушавшись к моему шепоту, возвращается к началу:
Креон, и тот увяз в репликах о золоте Сард и сокровищах Индии. А ко всему прочему, в хоре смех! Безобразие! Гроша ломаного не стоим и где же — в лучшей сцене! Директор рядом со мной губы в кровь кусает. Трагедия!
Бедняги зрители глаза таращат, силятся понять текст и ход действия…
Актеры все же выбрались из трясины, и экзод, должен признать, прошел недурно. По-ремесленнически, но недурно.
Кончились наши муки.
Народ молчит — потрясенный, растроганный, очарованный. А может быть, обманутый? Актеры, думая, что «публика» не разобралась в конце, вышли и стали кланяться, не дожидаясь вызовов. Тогда матросы бросились на эстраду, подняли их на руки и понесли к зрителям. А те, повскакав с мест, аплодируют, беснуются.
Просто фантастично!
Гляжу, крестьянки обнимают Антигону, словно богородицу, и кончиком косынки утирают свои женские слезы.
Древние старики плачут, руки Гемону и Тирезию целуют. Один из них, с библейским ликом, говорит, не вытирая слез:
— Вы, пожалуй, того, спутались малость, но это, стало быть, от винца. Наше винцо забористое!.. Спасибо вам, спасибо! — И кланяется в землю. — По гроб жизни помнить будем.
Все поняли и — простили… Народ!
А наши — пристыжены, сконфужены, жалки.
Снова все уселись за трапезу. Дудочники и волынщики вовсю стараются, крестьянские девушки заливаются-поют, а наши, как воды в рот набрали, сидят, опустив головы. Деликатные хозяева подумали, что это с усталости, и немного погодя ушли восвояси. (Темень. Ночь. Женщины и ребятишки. До дому — километры…)
Матросы натаскали одеял, и мы улеглись на лужайке. А над нами зеленые звезды сияют, рядом тихо стонет море…
Утром проводили нас так же торжественно — флаги, цветы. Щедрые, великодушные и добрые.
— Не забывайте нас! Почаще приезжайте! Хорошее это дело — театр! Чудесно сыграли! Великое страдание мы увидели! Нельзя было без слез смотреть! — слышалось со всех сторон.
Сели мы в автобус — и на полном газу обратно. Едем и молчим. Опозорились!
Через час-полтора автобус стал огибать огромную дугу какого-то залива. Дорога пролегала возле самых дюн, кое-где поросших жесткой травой. Море — васильковая синь. А над заливом строго вырисовывается этакая голая гора — словно попавшая сюда с мертвой планеты. Пустыня. И странное, рассеянное освещение.
Смотрю, какой-то верховой мчится во весь опор по влажной полосе пляжа и то и дело поглядывает в нашу сторону. Обогнать, думаю, хочет. Когда он поравнялся с автобусом, вижу — моряк. Мне сделалось смешно — моряк на лошади! Но тут я припомнил рыбаков Верхарна и книгу о Джеке Лондоне. И не знаю уж почему, зрелище показалось мне очень красивым. «Нарочный, думаю, спешит куда-то». За спиной — автомат. Граница!
Верховой промчался мимо нас, описал широкий полукруг и остановил коня на дороге перед нами. Когда мы подъехали, поднял руку. Я сидел рядом с шофером и сказал, чтобы он затормозил. Моряк ловко спрыгнул с седла и подошел к нам, ведя на поводу вспотевшего коня. Я открыл дверцу и спрашиваю с улыбкой:
— В чем дело, орел?
Моряк бросил поводья, вытянулся и, приложив руку к бескозырке, доложил прерывающимся от волнения голосом:
— Товарищ начальник, матрос Иван Тодоров Радев из подразделения 50—385 прибыл по распоряжению начальства!
Моряк Иван!
— Здравствуй, орел! — говорю я и протягиваю ему руку. — Вольно! Я, как говорится, казармы и не нюхал, так что расскажи толком, каким ветром тебя принесло?
Моряк опустил руку, смущенно оправил ремень автомата и молча уставился на меня. Красавец-болгарин! Такой стройный, обветренный.
— Кто тебя прислал? — задал я наводящий вопрос. — По какому делу?
— Лейтенант Неделкин… Я только что вернулся морем, узнал, что вы были у нас, и такая досада меня взяла: я ведь в жизни не видал настоящих артистов, в наших краях они не бывают… Лейтенант сказал, чтобы я взял его коня, я припустил напрямик и… — Моряк потупился.
Представляете? Моряк Иван летел по кратчайшим тропам, через леса и болота, по обрывам, пескам и холмам для того только, чтобы увидеть настоящих артистов! Увидеть и пуститься в обратный путь!
Коллега! За свою долгую жизнь я имел счастье видеть величайших актеров Болгарии и некоторых зарубежных. Но вряд ли когда-нибудь древняя трагедия «Антигона» звучала так сильно, так чисто и так захватывающе, как тогда:
в один прекрасный летний день,
среди пустынных желтых песков,
на фоне вечного моря —
перед одним-единственным зрителем!
И заметьте: без декораций, только в гриме и костюмах!
Моряк Иван один сидел среди воображаемого зала, смотрел на воображаемые декорации и плакал. Плакал от радости, что ему привелось увидеть настоящих артистов!
И я могу заверить вас, что он действительно увидел настоящих артистов!.. Нет, они не играли. На их лицах светился золотистый отблеск дюн…