И год, и два несчастная девчонка,Как сорванная с якоря лодчонка,С пиратами скиталась по морям,Неся разор купеческим судам.Забыв девичий стыд, пила вино,Любовникам утратив счет давно,Не зря кричал: «Дождешься — запорю!» —На Ак-Дару ревнивый Бабирю.Не раз клинок случалось обнажатьЗлодею, чтобы девку отстоять,И вот в таверне старой «Полгроша»Он в сердце получил удар ножа.Задумал Ак-Дару на ложе взять,Команду Бабирю к рукам прибрать,Корабль его присвоить злой пират,Которого все звали Казарат.И все бы вышло так, как он хотел,Никто ему перечить не посмел —Умен жестокосердный лиходей,Посулами умел привлечь людей,Кого ж не обмануть, не устрашить,Готов он был купить или убить.Все получалось, дело шло на лад,В одном лишь просчитался Казарат.Напрасно Ак-Дару он возжелал,Вонзила она в грудь ему кинжал.Собрав команду, справила поминкиПо Бабирю, но ни одной слезинкиНе пролила, себя же объявилаНаследницей его — вот шуму было!Но в море вышло судно на заре,Подвластное отныне Ак-Даре.Одних ласкала, а других поила,Кого-то острой сталью поразила —Недаром девка шлялась по морям.Ни в чем не уступая морякам,Умела паруса спустить, поднять,Могла и за штурвалом постоять,И даже волны высотой с горуНисколько не пугали Ак-Дару…— Корабль! — донесся с верхушки мачты голос впередсмотрящего. — Черная джилла слева по борту!
Маниса покрутил усы и направился к левому борту, но остальные мореходы не двинулись с места — эка невидаль: джилла. Только Тразий Пэт навострил уши и поднял голову, хотя со своего места разглядеть появившийся на горизонте корабль, конечно, не мог.