Письмо помогло Гранту скоротать время до прихода Амазонки с чаем. За окном галдели воробьи — шел двадцатый век, а у него в голове звучали слова человека, жившего в пятнадцатом столетии. То-то удивился бы Ричард, узнав, что через четыреста с лишним лет кто-то заинтересуется его коротким, сугубо личным письмом о вдове Уилла Шора, более того, станет ломать над ним голову.
— У меня приятная новость: вам письмо, — сказала Амазонка, входя к Гранту с подносом, на котором лежали два бутерброда и булочка с изюмом.
Булочка была так вызывающе аппетитна, что Грант, взяв с подноса письмо, раздраженно отвернулся.
«Дорогой Алан, — писала Лора. — История ничем, повторяю, ничем меня удивить больше не может. В Шотландии, например, понаставили памятников двум якобы пострадавшим за веру женщинам, которых религиозные фанатики будто бы утопили в море, хотя никто никого не топил и о вере они имели представление самое смутное. Типичные представители пятой колонны, они готовили вторжение в страну иноземных — кажется, голландских — войск и были осуждены за измену родине. То есть за вину вполне мирскую. В архиве сохранились их апелляции к Тайному совету.
Но тех, кто коллекционирует разного рода мучеников, это не смущает, так что в Шотландии в любом книжном шкафу можно найти книжицу с душераздирающим рассказом об их печальном конце. В каждой книге рассказы разные. Одна из женщин похоронена в ограде Уигтанской церкви, надпись на могильном камне гласит:
Пресвитериане провозглашают о них чудные проповеди, правда, мне об этом известно только понаслышке. К месту поклонения прибывают туристы, читают, кивая головами, душещипательные надписи, с удовольствием и пользой проводя время.
А ведь спустя всего сорок лет со дня смерти «несчастных страдалиц», в самом зените их триумфов и славы, пресвитерианской церковью были предприняты попытки разыскать свидетелей их мученического конца, которые закончились ничем, и вообще, судя по многочисленным отзывам, «ничего подобного в наших местах не происходило».
Все наши очень обрадовались, узнав, что тебе лучше. Выздоравливай поскорее, сможешь взять отпуск для поправки здоровья в самый разгар весны. Уровень воды в речке пока низкий, но к твоему приезду воды хватит и тебе, и рыбам.
Мы все тебя очень любим.
P.S. Если о каком-то событии ходят легенды, а ты пытаешься объяснить, как все было на самом деле, люди почему-то обижаются на тебя, а не на того, кто рассказывает сказки. Никому не охота отказываться от своих заблуждений, ведь при этом возникает не слишком приятное ощущение дискомфорта, в котором, естественно, обвиняют тебя. Тебе затыкают рот, все твои доводы отвергаются начисто. И все злятся.
Правда же, странно?»
Ну вот, опять Тонипанди.
Любопытно, сколько же таких Тонипанди содержится в школьных учебниках истории?
Грант снова взялся за Мора. Как освещаются в хронике факты, с которыми он недавно познакомился?
То, что преходе Грант считал сплетнями или откровенной чепухой, ныне производило впечатление более сильное. Чувство было мерзкое, просто с души рвало, как сказал бы Пат. И все равно интересно.
Ведь это же хроника Мортона. А Мортон был очевидцем описываемых событий, более того, он сам принимал в них участие. Мортон должен был совершенно точно знать, что происходило тогда в июне. И однако, в «Жизнеописании» не было ничего ни о леди Элинор Батлер, ни об акте «Titulus Regius». Согласно Мортону, Ричард заявил, что Эдуард был обвенчан со своей любовницей Элизабет Люси. Сама же Люси категорически отрицала, что была замужем за королем.
Зачем Мортон выставил на шахматную доску пешку, которую тут же и сбил?
Почему он называет Элизабет Люси, а не Элинор Батлер?
Потому что он мог со всей истовостью отрицать брак короля с Элизабет Люси, а с Элинор Батлер — нет?
Видно, кому-то было позарез нужно представить несостоятельными доводы Ричарда о внебрачном происхождении принцев.
И поскольку Мортон в переписанной от руки копии Мора писал для Генриха VII, этот кто-то был Генрих VII. Приказ уничтожить без прочтения акт «Titulus Regius» также исходил от Генриха VII, он же запретил хранить копии акта.
Генрих VII сделал все, чтобы содержание акта было забыто.
Почему это было для него так важно?
Какое дело Генриху до прав Ричарда на престол? Ведь не мог же он утверждать, что, поскольку притязания Ричарда на корону голословны, тем самым его собственные — обоснованны, это по меньшей мере несерьезно. Если у Генриха и было какое-то право на английский престол, то лишь постольку, поскольку он был наследником Ланкастеров, и Йорки к этому не имели никакого отношения.
Tax почему же Генриху было нужно, чтобы поскорее забылось содержание «Titulus Regius»?