– Они смотрят не на родителей, а на вас. И запомни, когда раз в месяц дёргают – уже хорошо.
– Это что же, мне ещё целый месяц здесь торчать?!
– До конца следствия, может, и год протянется, а потом – приговор. После него уж в лагерь пойдёшь.
– Да мы же ни в чём не виноваты!
– Это бабушке расскажешь. Раз сюда попал, считай, срок обеспечен, но ты молодой совсем – больше пятерика не сунут.
– А ты откуда знаешь?
– Я девять месяцев под следствием и своей десятки со дня на день жду, а тюремную науку тут быстро постигаешь.
– И что? Никого не выпускают?
– Из тюрьмы выходит только тот, кто в неё не попадает. Чекисты же не просто так восемь человек арестовали – у них материал собран, приказ получен, но… я тут думал, и сдаётся, что выход есть.
– Какой?!
– Вы сопливые – органы не интересуете. Им нужно знать, кто вас агитировал, а вы его покрываете. Вот пока об этом человеке не расскажете, ничего хорошего не жди.
– Борис! Но ведь такого человека нет!
– Да, наверное, и не было такого, вот так, напрямую, говорившего: «Вам надо организовать тайное общество». Скорее всего, вашего Бабурина кто-то обучил!
– Не Бабурина, а Шахурина.
– Ну, Шахурина – какая разница.
– А если я такого не знаю?
– Знаешь, не знаешь – ты вспомни, с кем Шахурин общался, ты его генералу назови, а уж его дело разобраться: он, не он. Зато с вас подозрения в запирательстве снимут. Вот в этом случае могут и выпустить, но уж всяко – накажут не сильно. Учтут несовершеннолетие.
Какое-то время Артём обдумывал слова сокамерника, потом снова попросил у надзирателя спички и, наученный предыдущим опытом, аккуратно прикурил папиросу. Когда дверь за вертухаем закрылась, Борис сказал:
– Так часто будешь смолить – скоро на подсос сядешь.
– Борь, а почему тебя тогда держат? Ты бы тоже сказал, что подучили, назвал кого-нибудь, и тебе не десять лет дадут, а меньше… Или вообще отпустят.
Эти слова на мгновение смутили наседку – недоучившегося студента театрального вуза Федина, но он был одним из лучших подсадных, и сразу же нашёлся, что ответить на коварный, но всё же бесхитростный вопрос:
– Видишь ли, Тёмка, у меня совсем другая ситуация. Во-первых, я взрослый, а с взрослых – и спрос другой. А, во-вторых, у меня эта… авария произошла, и комиссия из десяти человек работала, и причину нашла, и в деле причина эта фигурирует в качестве вещдока. Там диверсию при всём желании под меня не подведёшь – там и слепому видно, что трос от усталости оборвало. Поэтому меня обвиняют в халатности… Только от этого не легче – один хрен – десятерик маячит.
– А я так и не понял толком, что у тебя произошло?
– Да я в подробностях не рассказывал, потому что глупо всё случилось и обидно.
– ?…
– Я на вечернем учился и работал в институте лекарственных растений – механиком по оборудованию. Короче, старый пердун – академик – вполз в лифт на четвёртом этаже и нажал, видать, на первый… а лифт – хряк! – вместо того, чтобы спокойно поехать, навернулся со всего маху вниз: трос лопнул. Академика – прямиком на кладбище. У него и так не пойми, в чём душа держалась, а тут – прыжок из-под купола цирка без парашюта.
Борис остановился, увидев, что Артём, повалился на койку и беззвучно сотрясается от смеха.
– Чего ржёшь?
– Погоди, – у Тёмки даже появились слёзы на глазах. – Уморил ты меня академиком. Дальше-то что?
– Как что? Меня за жопу – и на Лубянку. Следователь – майор – орёт: «Чем смотрел, мудило?!» А мне чего отвечать? Понятно, чем. Потом комиссия собралась. Кусок троса вырезали – и на исследование. Мне уж теперь не отвертеться от обвинения в служебном недосмотре. Хорошо, после комиссии хоть вредительство перестали шить – она дала заключение, что трос не подпиливали. Сидеть мне теперь за халатность.
– И ничего не сделать?
– Известное дело, коли б мог дедку руки-ноги назад пришпандорить, тогда, глядишь, и отпустили бы. Короче, Тёмка, шуток здесь шутить не любят. Я очень советую подумать над взрослыми. Больше скажу – тебе, наверное, и не надо никого вспоминать. Они там сами окружение Шахурина прошерстят, потом на кого нужно укажут… твоё дело – признать этого человека. Поверь, так и будет: признаешь – домой уйдёшь.
– Верно-то верно, только, если и найдут учителя Шаха, мы-то его не знали.
– А если знали? Только не догадывались о его роли!
– Что ж мне тогда говорить? «…Мол, подучил "он", но я не знал, что это "он"?»
– Софистикой не занимайся – за тебя подумают и всё тебе разжуют.
– «Софистика», это что?
– Ну вроде говоришь одно и то же, а смысл – разный.
– Ладно. Я понял. Когда будут подговаривать, тогда и посмотрим.
* * *