И, не дожидаясь ответа, он уходит. Смотрю ему вслед, любуюсь тем, как по бархатно-черному небу скользит серебристое пламя. Истинный ардере, прекрасный в своей неповторимости. Но вскоре Дор исчезает из виду, а я поворачиваюсь к калитке и нерешительно касаюсь простенького замка.
Что мне говорить им, самым родным и любимым, но таким далеким теперь людям? Как передать в словах всё то, что я узнала, увидела и почувствовала за эти месяцы? Как поделиться той любовью и заботой, что досталась мне самой? Дор менял мой мир аккуратно и бережно, я же должна сделать для семьи то же самое, но в считанные часы. Что, если мои слова будут пустым звуком, если родные откажутся от меня так же, как я сама чуть не отказалась от Дорнана?
— Иди уже, трусиха, — шепчу себе под нос, кусая губы от досады. — Если у кого и получится, то только у тебя.
Калитка открывается бесшумно, едва заметно звякает качнувшийся крючок. Под ногами шуршат мелкие камешки дорожки, тихо поют цикады. Поднимаюсь на ступеньку у порога. В доме раздается звонкий смех сестры, а следом — мамин. Праматерь, неужели? В окне слева мелькают знакомые лица — и я забываю, как дышать. Оглядываюсь, поднимаю глаза к пустому небу. Спасибо тебе, Дор. Твой дар бесценен, и я сделаю все, чтобы сохранить его.
Легкий стук в дверь. Голоса стихают. Я слышу шаги. Отступаю, судорожно нащупывая рукой опору. Звон засова, створка открывается, в глаза бьет свет.
— Здравствуй, папа, — произношу едва слышно. — Здравствуй, мама.
Они замирают на пороге, смотрят на меня во все глаза и, похоже, не верят сами себе. А потом мама несмело протягивает руку, делает шаг вперед, касается моего лица. Её губы дрожат, как, впрочем, и пальцы. От неё пахнет свежим хлебом и совсем немного — дымом. На подоле юбки темнеют разводы пыли, видно, не заметила, как испачкалась, подкладывая дрова в очаг.
— Только не плачь, родная, — шепчу, замечая, как предательски щиплет глаза, — это действительно я, со мной всё в порядке, жива и здорова. И пришла к вам.
— Лиан! — она обнимает меня крепко-крепко, прижимается всем телом и всё-таки всхлипывает, не справившись с эмоциями.
— Все хорошо, мама, я дома. Всё хорошо.
Я глажу её вздрагивающие плечи, касаюсь волос с тонкими нитками седины, шепчу, сбиваясь с дыхания, рассказываю, как скучала по ним. А потом чувствую шершавую ладонь отца на своем плече, его крепкие объятия, судорожный вздох, наполненный всем сразу: страхом и облегчением, надеждой и тревогой. Он молчит, но мне и не нужны слова, я снова маленькая девочка в объятиях тех, кто по-настоящему любит.
Закрываю глаза.
Спасибо.
Просто спасибо, что вы есть в этом мире.
Ветер в лицо. Бархат ночи над головой. Мерное дыхание океана невдалеке. Соль в воздухе. Соль на губах.
— Не ждал тебя так скоро.
Прикрываю за собой дверь, оглядываюсь на притихший дом с погашенными огнями.
— Я думал, ты останешься с ними до утра.
— Им нужен отдых. Так много всего случилось, а сон исцеляет.
Беру его за руку, молча увожу в сторону от деревни.
— Хочешь вернуться в замок? — белое пламя в синеве глаз.
— Хочу побыть с тобой.
Он приобнимает меня за плечи, не позволяя упасть на неровной дороге.
— Улетим отсюда туда, где никто не сможет нам помешать.
И снова парение во тьме и пение ветра. Под нами медленно проплывают макушки холмов и то ли редкие облака, то ли клочья тумана. Луна рисует на поверхности воды призрачную дорожку, а могучие крылья уносят нас вдаль от людей и драконов.
Дыхание трав, запах выброшенных на берег водорослей, невысокие обрывы, даже в темноте светящиеся белым. И дом. Маленький, то ли вросший в землю, то ли изначально бывший её частью. Земляная крыша, поросшая травами, каменные стены, низкие окна закрыты плотными ставнями. Мы стоим одни на заросшем вереском склоне, двое во всем мире.
— Проходи.
Дор привычным жестом открывает массивную добротную дверь и пропускает меня внутрь.
— Сейчас станет светлее.
В очаге под стеной вспыхивает огонек, владыка откладывает в сторону кремень и кресало. Слабое пока пламя вырывает из темноты скромную обстановку: стол с парой стульев, массивные темные балки над головой, выбеленные стены, чисто выметенный деревянный пол, лежанку под вышитым шерстяным покрывалом в дальнем углу, пару сундуков, полку с простой глиняной посудой.
— Что это за место? — удивленно оглядываюсь, пытаясь понять, кто тут живет.
— Мой дом, — отвечает владыка, закончив с растопкой. — Тайный. О нем знает только Айоней. Ну и ты тоже.
— Твой? — я подхожу к столу, провожу пальцами по рисунку на краю. Грубоватому и неровному, но сделанному с поразительной старательностью.
— Убегаю сюда, чтобы побыть немного в тишине и одиночестве, когда дел во дворце становится слишком много.
Он приближается, одной рукой обнимает, прижимая спиной к своей груди, второй ведет по ломаным линиям узора.
— Я сделал этот стол вскоре после того, как принял власть над родом. Украсить мастерства не хватило, выручило упорство. Древесина тут как камень.
— Шутишь? Его бы мыши съели за столько лет.