Парень по-прежнему не снисходит до разговора. Зато Счастливчик тарахтит почти без умолку. Перебрал уже большинство знаменитых последних слов. Основной мотив — типа того, что все не так уж плохо. Перешел к утешениям:
Повозившись с компасом и костяшками, пацан дважды хлопает меня по тыльной стороне ладони своей, похожей на замороженную куриную лапку. Поехали, мол.
Как прикажете, хозяин.
Начинаю двигаться даже слишком резво — будто старая застоявшаяся кляча, которой не светило ничего, кроме живодерни, но вдруг появился шанс. Усваиваю простую систему команд: прикосновение к правой или левой руке — поворот в соответствующую сторону; два прикосновения подряд — «остановка» или «двигаемся дальше». Разворотов на сто восемьдесят градусов, кажется, не предусмотрено.
Возможно, сучий потрох прав: разговоры здесь ни к чему. Дело не в маскировке, все равно нас выдает скрип колес, насилующий мои уши. Продолжается и другая пытка, похуже: я каждое мгновение жду, когда раздастся голос —
Три поворота спустя. Тысячу шагов и тысячу ударов сердца спустя.
Во мраке есть течения. Иногда они совпадают с направлением движения воздуха, иногда — нет.
Зрительные нервы шалят вовсю: эти непрерывно танцующие перед глазами силуэты — будто фантомная боль, тоска по утраченному свету.
Если кто-то гладит тебя, это не обязательно сквозняк, рука мальчишки или еще чья-нибудь рука. Это может быть пот, струйками стекающий по лицу и телу.
Дробь крохотных пальчиков можно запросто перепутать с дрожью истлевающих мышц. И наоборот.
В общем, появляется масса новых впечатлений. С каждым шагом все больше сочувствую кротам. Как бы не переметнуться на сторону врага.
Кто это сказал? Счастливчик не мог произнести такого. Я, наверное, тоже. Не иначе, эхо. Отголоски тайных мыслишек Святоши, осуществившего напоследок давнюю мечту и кончившего в дохлую Сучку. Я слышу их, но они доносятся из недоступного места внутри меня, будто запах с огороженного кладбища…
Черное течение в темноте несет на рифы галлюцинаций. Тишина — это только преддверие ада. Здесь толкутся, ожидая своей очереди, непроизносимые проклятия и невыразимые сожаления. Все, что когда-либо зарождалось в голове, но так и не выбралось наружу. И вот теперь эта клоака, наполненная неабортированными зародышами, начинает издавать звуки. Шепчет, кричит, поет, стонет. Санта называл это песнями Сирен. И предупреждал, что однажды я тоже их услышу. Неизбежно. «Прошлое когда-нибудь вернется. Мертвые когда-нибудь вернутся. Они поселятся внутри и будут питаться твоими муками. Время от времени. Изредка. Поэтому ты не сойдешь с ума. А иногда их голоса будут ласковыми и приятными для слуха. Эти — хуже всего, ибо вводят в заблуждение. Или в искушение поддаться. Не поддавайся, напарник. Не поддавайся…»
Чтобы заглушить вопли Сирен, я начинаю мычать себе под нос. Мальчишка хватает меня за руку. Пальцы сжимают запястье. Это не очередная команда — он пытается выяснить, что со мной. А ты спроси. Не хочешь? Тогда терпи.
Терпим вместе. Потрескивает кожное электричество. Через соприкасающиеся руки в меня перетекает его лед, а парень вбирает в себя мои кошмары. Или уже не мои? Я всего лишь передаточное звено между ним и той силой, что насылает видения. Он замораживает во мне страх, который падает в желудок кубиками черного льда. Превращаюсь в сосуд для коктейля из крови, пороха, дерьма, желчи и яда. Затем кто-то вставляет в меня соломинку и пьет эту смесь, узнавая обо мне больше, чем я сам смогу узнать, даже если разверну глаза зрачками внутрь и увижу изрытые окопами поля мозга. При этом я продолжаю двигаться, не останавливаясь ни на секунду, и Засевший В Печенках шепчет: «Дурачок, ты всего лишь кукла. А без пушек ты вообще никто».