– Смотри, какой честный! – первый раз за все время подал голос Факт. – Мужика в тайге завалил, два года скрывал, а теперь вину хочет искупить! Ну, просто ангел какой-то… Серега! Разреши, я ему за это правую руку пожму?
– Отступись, доброжелатель, – засмеялся Сергей. – Без тебя разберутся.
– А где ствол? – вдруг спросил Толик.
– Здесь, – не раздумывая, ответил Сергей, наклонился под сиденье и вытащил зачехленный карабин Ивана. – Он у него в шифоньере стоял.
Толик принял его, бережно, как какую-то драгоценность, вытащил из чехла и сразу почувствовал, как отяжелели, налились свинцом руки: узнал… Еще какие-то секунды он стоял, смотрел на СКС, потом вдруг по-звериному посмотрел на Конева, сделал резкий шаг назад, дернул затвор на себя: пусто, нет патронов!
– Парень, не дури! – сурово покачал головой Сергей.
Резко, со свистом, понимая безысходность, Анатолий передал карабин Макару Ивановичу. Отец Ивана, принимая из его рук оружие сына трясущимися ладонями, не сдержался, по лицу покатились частые слезы. За ним, подрагивая седой бородой, дед Иван. Чтобы не видеть этого, Толик протянул руку Сергею: «Спасибо!» Повернулся и вышел из будки КамАЗа.
Он быстро прошел мимо всех, кто в эту минуту стоял рядом. Мимо удивленной Веры, замолчавшей Таисии Михайловны, онемевшей Ирины, веселых парней, довольного Макарки. Он спешил уйти как можно дальше, туда, в густые тальники: убежать, спрятаться, забыться, потому что сейчас так было надо!
Толик не видел сцены прощания, не слышал, как взревел двигатель мощной машины, как уехала любимая Ирина, как обескураженные происходящим женщины макарьевской заимки долго пытали Макара Ивановича и деда Ивана: что случилось? Ему не пришлось присутствовать при трагической сцене, когда дед протянул внуку старый, разбитый временем СКС:
– Вот, Макарка… Это карабин твоего отца. Теперь он твой!
Бирюзовое небо повернуло короткий день к вечеру. Далекий запад пролил над хмурыми хребтами желтый сок лепестков подсолнуха. Бесконечный горизонт отодвинулся до края взгляда. Вокруг, куда падает взгляд человека, холодные, в это время года смертельные горы: стальные пирамидные пики, горбатые, в крапинку кедровых колок, гольцы, густая, цвета шкуры старой росомахи, тайга.
Колкий мороз щиплет щеки. Встречный хиус проникает под одежду, холодит тело. Искристый снег сухим сахаром рассыпается от легкого прикосновения таяка. Пушистый иней нарядил низкие коренастые деревья алмазной россыпью.
Юрий скользит широкими камусками по старой, припорошенной недавней выпадкой снега, лыжне. Движения его быстры и проворны, как у росомахи, неутомимо передвигающейся по бесконечным белкам в поисках добычи. Так ходить научил его Толик: с подкатом, по инерции выставлять далеко вперед каждую ногу. Сейчас, по прошествии времени, Юрий с улыбкой вспоминает, как он первый раз встал на широкие таловые охотничьи лыжи. Наверно, со стороны он походил на бегемота: ступал коротко, ходил вразвалку, высоко отрывал от снега лыжи и часто падал. Теперь его не узнать. Уверенные, скользящие движения заставили работать новые группы мышц, что увеличило скорость. Может, он стал копировать опытного профессионала-соболятника, однако на лыжне так и не мог угнаться за своим наставником. Толик смеялся: «Еще три сезона – и будешь ходить, как я». Юрий хмурил брови: «Да уж, кто тебя догнал на лыжах, тот еще не родился!»
Прошло восемнадцать дней, как Юрий залетел на вертолете в тайгу. Третья неделя перерыва от постоянных дел, – скользкое окно в суматошном бизнесе, – которую он хотел провести здесь, в тайге, на собольем промысле. Но как бы Юрий ни торопился, опоздал. В этом сезоне снег выпал рано. Ко дню его прибытия под Оскольчатый голец толщина покрова поднялась выше метровой отметки. Не довелось ему побродить с собакой по горам и перевалам, сразу пришлось встать на лыжи, ходить только по путикам, проверять капканы.
Толик не тратил много времени на обучение «молодого охотника»: за один день рассказал процесс промысла, показал, как ставить капканы на прикорм, вывешивать приманку, настораживать очеп и указал место охоты: «Будешь жить здесь, на этой избушке. Отдаю тебе два путика, в один день проверишь этот, на другой – второй. Рассчитывай день, к вечеру старайся вернуться назад, на зимовье. Возвращайся всегда по своему следу». И ушел на большой круг по своему путику на пять ночей: «Не время мне преподавать бабушкины сказки. Захочешь – сам научишься!»