Однако, как же действовать? Она не могла позволить себе ошибиться. Итак, какова её цель? Цель в этом городе и замке, где правит ненавистный и любимый Чентурионе? Он — отец её ребёнка. Её сына. Будущего графа Эммануэле Чентурионе. Этого не изменить. Но она —
Дом в Парме и тысяча золотых?! Посмотрим…
…Феличиано Чентурионе вернулся с охоты в настроении спокойном и безмятежном. Поющая радость отцовства подымала его как дрожжами. Он улыбался осеннему солнцу, звукам охотничьего рога. Как там его малыш? Сынок, чадо моё! Лелло, любимая крошка! Он торопливо сбежал по ступеням в детскую, но тут остановился.
Где-то недалеко слышалось пение: женский, низкий и пагубный голос, словно заговор, напевал рефрен старинной песни, сладкой и царапающей душу. Голос шёл из комнаты Лучии. Она заметила, что охотники вернулись, и видела, как Чентурионе направился к лестнице, ведущей в детскую. Феличиано с изумлением заглянул в её комнату, и Лучия, заслышав его шаги, вылезла из ванны, куда незадолго до того погрузилась, продолжая напевать, вышла из-за занавеса и потянулась за прозрачной рубашкой на перекладине. Она не беспокоилась о грациозности своих движений: сила женственности распирала её. Она видела, что Феличиано пожирает её изумлёнными глазами, но сделала вид, что не заметила его. Снова, повернувшись спиной к двери, заколола загодя распущенные волосы, вытерлась, стоя напротив красного бархата занавеса и огромного венецианского зеркала, вскинула руки вверх — и прозрачный генуэзский батист покрыл её тело, как лёгкое облако — солнце. Он пела.
Феличиано Чентурионе бездумно сделал шаг вперёд, и тут она сочла нужным заметить его и смутиться.
— О, это ты? Пришёл к малышу? Он пытался ползти… — Лучия улыбнулась, — иди, он ещё не спит… — и она лёгкой рукой подтолкнула его к дверям. Сама же, продолжая напевать, залезла на постель с пяльцами и принялась за вышивание золотыми нитями.
Феличиано был растерян, и отец в нём на миг уступил место мужчине. Чентурионе не узнавал свою наложницу, которую, как ему казалось, знал, как свою руку. После родов он ни разу не возжелал её, вообще не замечая. Лучия была ему не нужна. И вот оказывается, роды пошли ей на пользу. Округлилась-то как, бестия, зло подумал он, отъелась-то как, лучится аж! Лучия не обращала на него внимания, по-прежнему тихо напевая и осторожно протягивая нити на полотне. Феличиано почувствовал, что злится — чёрт, он снова захотел эту девку! Но он дал ей свободу — и сейчас, когда на сундуке лежали купчая и деньги, взять её снова — значило унизить себя.
Он гордо развернулся и вышел.
Лучия несколько минут размышляла, потом поднялась, надела поверх рубашки тёмное коричневое платье из флорентийского бархата с большим вырезом на шнурке, удобном для кормления малыша и тихо ушла из комнаты, взяв книги, что приносила ей Чечилия. Спустилась по лестнице вниз к подруге, вернув ей взятое.
— Дай мне ещё что-нибудь.
Чечилия кивнула и повела её к дубовой двери книжного собрания, но ещё в коридоре у окна заметила, что с Лучией произошло что-то странное.
— Что с тобой? Ты на себя сегодня не похожа.
Лучия только улыбнулась, она опасалась слишком умной Чечилии. Пока та не стала её золовкой, Лучия считала откровенность излишней. Она спросила о книгах, которые по мнению Чечилии, ей стоило прочитать и в разговорах прошли полчаса. На прощание Чечилия проронила, что ей жаль, что у них с Феличиано не складывается.
— Когда ты затяжелела, он так ликовал. Раньше ни одна не понесла от него, он, мне кажется, так страдал из-за этого…
Лучия молча окинула её взглядом и ничего не ответила. Подходило время кормления малыша, и она направилась в детскую, заметив вдруг, и весьма кстати, что за колонной возле её покоев мелькнул алый плащ Чентурионе. Сердце её забилось отчетливо и резко. Всё отлично. Он не ушёл. Он ждал, пока она вернётся.
Хорошо.