— Когда, рассказывая о своих поисках, вы упомянули о длинном деревянном здании, я сразу понял, что речь идет о бывшем клубе этого института. И мне захотелось, чтобы вы увидели его. Вам удалось его увидеть?
— Да. Я был там. Я говорил с человеком, который знал ее.
— Мне хотелось, насколько возможно, отдалить теперешнюю минуту… Дать вам возможность… хоть немного почувствовать ее живой. Это все, что было в моих силах, друг… Прости меня.
— Простить? За что?
— За то, что не смог принести тебе радостной вести. Иногда мне кажется, что все можно обратить человеку в радость, стоит только очень захотеть, не щадить себя, действовать решительнее, смелее, честнее, и тогда все можно обратить человеку в радость… Но, как видишь, этому есть предел.
— Спасибо, — сказал Завьялов. — Тебе не в чем обвинять себя… И это совсем не твой долг — вручить мне похоронную…
— Нет, — медленно проговорил Лукашев, — это мой долг. Это тоже мой долг. Ты вернешься в Москву?
— Да. Первым же самолетом.
— Ты говорил мне, сколько людей встретил на пути к Ольге Алексеевне. Говорил, что запомнишь их всех. Не забывай и меня, Завьялов.
— Да, хорошо, — механически ответил он.
— Я понял, кем была она для тебя, когда ты начал свои поиски.
«Что же здесь понимать? — подумал Завьялов. — Все укладывается в два коротких слова: «да» и «нет». «Да» — как бескрайнее поле, как безбрежное море. «Нет» — как стена. Я уперся в стену. Вот и все».
— Я пережил очень тяжелые часы, — продолжал Лукашев. — Когда мне сообщили о ее смерти и я представил себе, как буду говорить об этом с тобой, то подумал… Знаешь, о чем я подумал? О том, что если бы я выехал из горкома пораньше, то никогда бы не встретился с тобой… Вот так. Видишь, я ничего не скрываю. А потом я стал думать о том, какими словами тебе все это передать. Я сидел на отчетно-выборном собрании, а ты все время был перед моими глазами, я мучился тем, что не могу найти настоящих слов.
— Мне не нужны слова. Можешь ты это понять?
— …и мне вдруг показалось, что я — это ты, — продолжал, не слушая его, Лукашев. — И тогда я понял, чем была для тебя эта женщина. Она была твоей мечтой. Твоей любовью. Затерянным где-то островком. Ты сделал все, чтобы установить его координаты, а потом добраться, доплыть до него во что бы то ни стало. Вначале были только ты и она. И никого между вами. Ведь так было, Завьялов, так?
Завьялов молчал.
— Наверно, тебе кажется, что ты начал свои поиски просто потому, что любил ее, — продолжал Лукашев. — Конечно, в этом все дело. Но, может быть, и не только в этом… Может быть, тебе очень захотелось что-то начать сызнова… вступить в новую для тебя жизнь, в основе которой лежит верность тому, во что ты веришь. Честность. Ясность… Так неужели ты не вернешься к жизни только потому, что женщина, которую ты искал, шла по той же дороге, но погибла, не дойдя до конца? Ее нет, но сердце ее продолжает биться среди тысяч других сердец. Пока ты жив, она тоже жива. Пока существуют эти люди, она будет жива. И когда нас не будет, она останется живой. Так же, как и те люди, которые будут жить после нас. Я, может быть, не то говорю. Наверно, мне что-то совсем другое нужно сказать. Но я не умею утешать. Может быть, еще не привык. Я еще молодой секретарь горкома… Значит, утренним самолетом?..
— Да, — ответил Завьялов, — утренним самолетом…
— Ты ничего больше не хочешь мне сказать?
— Нет. Только, пожалуй, вот что. Улица Маркса, одиннадцать… Ее зовут Валя.
— Валя? Какая Валя?
— Она нуждается в помощи. Поговори с ней. Все поймешь сам.
— Это все?
— Да. Это все.
ОТСЮДА — К ЗВЕЗДАМ!
Вместо эпилога
Осенним утром 1957 года был запущен первый в мире искусственный спутник Земли. И запустили его советские люди.
На короткое мгновение захлебнулись и умолкли, прервав текущие передачи, радиостанции мира, чтобы оправиться от изумления, перевести дыхание и обрушить на человечество многочисленные сообщения о начале новой эры цивилизации.
Мгновенно это русское слово «спутник» вошло в лексикон всех народов мира, и никому не пришло в голову разрушить его очарование переводом на иностранные языки. Спутник — на всех языках «спутник». Для всех людей.
О втором событии, несоизмеримом с первым по значению, знало всего несколько человек. В то утро курсант Московского аэроклуба Павел Шевлягин, закончив курс теоретического обучения, должен был впервые подняться в воздух на учебно-тренировочном самолете ЯК-18. Накануне он прошел предусмотренную положением «предварительную подготовку», еще раз выслушал инструктора и еще раз ответил на его вопросы. Сегодня, в восемь утра, ему предстояло еще раз беседовать с инструктором, снова пройти подготовку, которая теперь уже называлась предполетной, а затем, надев парашют, сесть в самолет. Это событие было для Павлика Шевлягина огромным, как мир.