— Она говорит… — Клайв запнулся. — Говорит, что это не имеет значения. Власть Монлегюра, как и всякая власть в Шарми, держалась на ней… на том, что они у неё брали. Но теперь, прикоснувшись к нам, она окончательно поняла, что слишком долго оставалась с людьми. Она говорит, что нам пора вырасти. И дальше идти самим. Что дитя по имени Эстер совершенно права: на пару' и пневматике — много лучше.
Эстер выдохнула, быстро смаргивая слёзы. Джонатан погладил её по плечу.
— Она говорит, что теперь, когда она уйдёт, начнётся хаос, — медленно продолжал Клайв, глядя в отверстие, за которым дрожало и золотилось белое сияние. — Что будет трудно, но мы совладаем… мы все. Потому что в нас ещё есть… эта радость… и… этот свет. Стой! — воскликнул он, рванувшись вперёд так, как будто хотел ухватить золотое сияние, удержать — но было поздно. Столб света, ещё недавно спокойный и тихий, вдруг завибрировал по всей длине. На платформах поднялся тревожный ропот, перешедший в крик, когда сияние за долю мгновения разгорелось до ослепительной белизны, которую невозможно было выдержать глазам. Потом была беззвучная вспышка, залившая золотом весь мир — а когда она погасла, стало видно, что стальная труба опустела. Источник иссяк.
Кем бы ни была люксия и откуда бы ни явилась — она ушла. Отовсюду, из всех своих частичек, которые щедро дарила людям восемьдесят лет кряду.
Шахта сотрясалась от крика и топота ног. Эстер вжалась в Джонатана, а Клайв обнял за плечи и привлёк к себе обмякшую Женевьев. Двое старых друзей по Академии ле-Фошеля посмотрели друг на друга, думая о последних словах люксии и о том будущем, которое она им пообещала. Мир без люксиевых машин изменится за одну ночь. Завтра утром ничто не будет прежним, и то, с чем им придётся столкнуться, окажется, возможно, много хуже того, чего они пытались избежать. Но нечто важное всё равно останется, верно? То, что привело их сюда и поставило друг перед другом, то, что привлекло люксию в мир людей, то, что всегда в них было. Некий свет, не золотистый… невидимый, быть может?
Невидимый — и всё равно, нет в мире света ярче.