– Никакого отношения этот мужик к твоему делу не имеет. Никакого!
О как! У него уже есть свое дело. Личное свое дело, до которого никому больше дела нет. Разве что Власову. Ева не в счет, с нее все и началось. Вернее, с ее подруги. Вернее…
О господи!
– Так кто?!
– Машина в угоне. Угнал какой-то чудик, на тачке той сбил Лагутина и… И уснул через пятьдесят километров. Проспал до утра, потом покатался еще до сегодняшнего обеда, пока его не задержали ребята с жезлами. Вытащили из тачки, а его все еще штормит. Это надо было так нажраться, а!!!
– И, конечно же, он ничего не помнит?
– Не-а. Ребята говорят, там пара бутылок водки, сто процентов. И сегодня с утра еще две пива. Как тут упомнишь? Угнал тачку из-под окон приличного человека. Сбил второго приличного человека, катился, куда глаза глядят. Уснул потом. Вернулся в город через сутки почти, а тут… Обычная же история, Саш, что тебе не нравится?
Воинов скептически кривился. История смерти Лагутина ему совсем не нравилась. Надо же, как все своевременно! И машину мужик в хлам пьяный угнал, и Лагутина переехал как раз тогда, когда он в каком-то тупике кого-то ждал.
– Ну, нравится тебе это или нет, – Сева поднял руки с растопыренными пальцами и махнул ими в его сторону, – но искать больше никого не надо. Парень дает признательные показания…
– Под диктовку?
– А что поделаешь, если он ничего не помнит! – фыркнул Сева. – Нам же лучше, не надо теперь никого искать.
– Это тебе не надо. А я поищу! – Воинов с грохотом опустил чашку на стол. Уставился на Севу. – Это и была твоя плохая новость?
– Нет, что ты, это новость хорошая. Плохая – это то, что ты дежуришь в новогоднюю ночь. Так-то, брат…
Глава 12
Ей стало неуютно, холодно, кажется, болели запястья. Или ей это только казалось? Господи, почему все время хочется спать?! Она все время спит и спит. Почти ничего не ест. Пьет да пьет немного. Напиток какой-то странный – сладковато-приторный, с легкой горчинкой. Он сказал, что это от простуды, которую она подхватила, купаясь в прохладной воде.
А почему она в ней купалась? Горячая вода ведь была в доме, была. Она точно помнила, что вода из крана горячей воды текла именно горячая. А из душа…
Ах, вспомнила! Он купал ее холодной водой в наказание! Точно, точно. Она плохо вела себя, кажется, неосторожно сделала пи-пи в кровати, потому что слишком крепко спала. И он ее наказывал, поливая холодной водой из душа и шлепая мокрым полотенцем по спине, бедрам, бокам.
– Плохая девочка… Отвратительная, грязная…
Мокрое полотенце было шершавым и оттого казалось еще более холодным. Холоднее, чем вода, которая лилась ей на голову, в рот, заливала уши, глаза. Ей было больно, стыдно, хотелось плакать и просить о пощаде. Но она знала, что тогда будет только хуже. Еще хуже. И она просто просила прощения и вымученно улыбалась ему синими от холода губами.
– Прости… Прости меня, милый. Я больше так не буду! Прости…
Кошмар закончился так же внезапно, как начался. Он набросил ей на плечи теплый халат, подхватил на руки, понес в комнату, где жарко полыхал камин. Усадил ее к себе на колени, принялся растирать онемевшие от холода и боли руки, ноги, спину, грудь, живот. Его ладонь ложилась мягко, потом, по мере движения по коже, давление усиливалось. Сильнее, быстрее, сильнее, еще быстрее. Ей стало жарко, она закрыла глаза, улыбнулась и прошептала:
– Хорошо… Спасибо тебе, милый…
Он тут же остановился, долго рассматривал ее обезумевшими от напряжения и страсти глазами. Потом выдохнул, прежде чем отнести ее на второй этаж на кровать:
– Ты либо ангел, либо чудовище. Но ты такая одна. Ты самая лучшая из всех, кто у меня был! Ты лучшая…
Потом она заболела. У нее поднялась температура, и он сильно запаниковал. Совал ей в рот градусник, испуганно ахал, обнаружив, что на нем тридцать девять и пять. Заставлял ее пить таблетки, уговаривал не капризничать. Варил куриный суп, кипятил молоко с мятой. Она послушно ела, пила, улыбалась. Его забота трогала ее до слез, и почти забылось, почему и как она оказалась здесь – в большом доме, стоявшем на отшибе за высоким забором где-то в пригороде. Почти сгладилось из памяти, как и что он заставлял ее делать, а когда ее мутило от отвращения, как он хлестал ее все тем же мокрым полотенцем.
Забылось… Или не помнилось, потому что она постоянно спала? Почему же она спит все время?
– Это сосны. Свежий воздух. Здесь всегда так, – коротко пояснил он, когда она спросила. – Не просто так все лучшие санатории в сосновых борах, а?
– Не просто, – кивала она послушно, потому что она дала себе слово быть послушной.
– Мы могли бы на море быть или океанический прибой слушать, но… Но ты же сама виновата, так? Так?
Его рука давила ей на колено, и она послушно кивала – так, так.