– Такой костюмчик говнищем испортили! – в сердцах воскликнул шеф, не выбирая выражений. – Один пиджачок кучу денежек стоит, а еще рубашечка, запонки, часики! Несчастный директор!
– Несчастный, это точно, – согласился майор Кулебякин.
Интонация у него была какая-то странная – оригинальная смесь суровости, удовлетворения и язвительного веселья. Я вопросительно похлопала ресницами. Денис отодвинул портьеру, выглянул в окно и поманил меня пальцем.
– Что? – Я подошла и посмотрела на улицу.
Уже стемнело. В конусе желтого света под фонарем красиво серебрился фургончик с зарешеченным окошком. Два коротко стриженных парня, в одном из которых я узнала Денискиного приятеля из «убойного» отдела, под руки вели к фургону кудрявого щеголя в дорогом костюме. Аккурат под лампой красавчик задергался, и его пышные локоны запылали, как костер.
– Да он же рыжий, как морковка! – машинально отметила я и оглянулась на портрет, автор которого притушил ослепительный цвет волос Либермана.
Тициан от такого кощунства должен был перевернуться в гробу!
– Как лисичка, – многозначительно поправил меня Денис.
– Ага, – согласилась я.
И тут до меня дошло.
– Лисичка? Так это Либерман – Лисичка?!
Мою щеку обдуло ветром: к окну примчалась Трошкина.
– Рыжий, рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой! – с неуместным весельем процитировал детский стишок Кулебякин.
– Черт побери! – с большим чувством вскричала Трошкина и стукнула по мраморному подоконнику кулачком. – Ну, конечно! Колобок был геем, значит, его возлюбленная Лисичка – мужик! Так это он убил Маковеева?
Денис кивнул – такой довольный, что мне тоже захотелось замарать руки кровью.
– Он.
– А не она? – я кивнула на Кулишевскую.
– Нет, не она.
Трошкина разочарованно вздохнула:
– А жаль. Сама бы в тюрьме посидела, поняла бы, какое это свинство – невинных людей подставлять!
– Меня нельзя в тюрьму, я будущая мать! – сообщила вдовица и томно посмотрела на Зяму.
– Э-э-э… – проблеял мой братец-козленочек.
– Ну, кто отец ребенка – это еще разобраться надо! – не отказалась от борьбы за свое женское счастье мужественная Алка.
– Да, кстати, а как разобрались, кто убийца? – Я поспешила сменить тему.
Кулебякин пожал плечами:
– Да очень просто. Поговорили с нежным юношей, к которому Либерман хотел уйти от Маковеева, обрисовали ему перспективы личной жизни в заключении и узнали много интересного.
– А кто он, этот нежный юноша? – уточнил любитель подробностей Смеловский.
– Один такой, – Денис манерно оттопырил ножку, втянул щеки, выпучил глаза и пририсовал себе длинные крутые локоны.
И тут я вспомнила ту пару эльфов в отеле-замке Русляндии – чернокудрого и рыжеволосого. То-то физиономия Либермана на картине показалась мне знакомой!
– Василь. Василь его зовут, – сказала я, улыбнувшись Трошкиной. – Вася-Василек, любитель шелкового нижнего белья пастельных расцветок.
– Откуда ты знаешь, что он Василек? – спросил Кулебякин.
– Откуда ты знаешь, какое у него белье? – спросил Смеловский.
Денис оглянулся на него и присоединился к вопросу:
– Да, откуда знаешь про белье?
– Подумаешь! Я даже знаю, что они с Либерманом любили заниматься сексом под ирланский фолк-рок! – ухмыльнувшись, сказала я и подмигнула Трошкиной, приятно удивленной моей осведомленностью. – Не надо думать, что частные сыщики позорно проигрывают полиции по всем пунктам!
– А наше агентство и частным сыском занимается? – спросил Горохов Бронича.
Ввиду новых перспектив у него опасно загорелись глаза.
– Чем только не занимается наше агентство! – вздохнул шеф и встрепенулся, точно проснувшись. – Ох, выставка! Пора же резать ленточку!
– Я с вами!
– И я!
– И я!
Пыхтящий Бронич умчался. Горохов, Смеловский и Зяма убежали вслед за ним, как вагончики за паровозом.
У окна остались мы с Трошкиной и Денис, в углу одинокая Кулишевская, у входа пара охранников. Закрывать дверь они не спешили, и это можно было расценить как безмолвное приглашение проследовать на выход, что я и сделала.
Трошкина пошла за мной, но на пороге остановилась, оглянулась на свою соперницу Тамару Руслановну и торжественно объявила ей войну:
– А с вами мы еще не закончили!
– Мы тоже, – сказал майор Кулебякин и закрыл дверь изнутри.
– А где наши туфли? – спохватилась я уже в коридоре.
И я, и Алка как-то незаметно остались без обуви.
– Не знаю и знать не хочу, – легкомысленно ответила Трошкина. – Это были худшие туфли в моей жизни.
– В моей тоже, – поддакнула я. – А в остальном все было не так уж и плохо. И денек интересный выдался, прям как у Блока: «Аптека, улица, фонарь!» Я же только под фонарем разглядела, что Либерман рыжий-рыжий.
– Согласна, ничего так, нормальное приключение получилось, – подумав немного, согласилась Алка. – Только на «Гипердрайве» мы так и не прокатились.
Подружка сокрушенно вздохнула и покосилась на меня – что я на это скажу?
– А очень хочется? – спросила я тоже со вздохом.
Трошкина часто закивала.
– Вообще-то Бронич отпустил нас болеть до понедельника, и мне еще нужно показаться в Русляндии, отчитаться о проделанной работе…