Сидя на террасе и распивая чай, за девочкой наблюдали две женщины. Одна — с тонкими чертами удивительной красоты лица в обрамлении тёмных волос, в простом жемчужно-сером платье; вторая — грузная, круглолицая, в лоскутной юбке и полотняной рубашке явно не первой свежести.
— Балуешь девку, Мариэль, ой балуешь, — качала головой вторая, слушая звонкое "тпру, кому сказала!", — мои в её возрасте носа из дома не казали, как солнце зайдёт…
— В наших садах ей ничего не грозит, — Мариэль спокойно помешивала чай — ложечка приглушённым колокольчиком позвякивала об фарфор чашки. — Лэйна, чай остынет.
— При чём тут "грозит или не грозит", — скривилась Лэйна, — детям в десять спать положено.
— Кем положено?
Что ответить, Лэйна не нашлась, но, опуская чашку на стол, досадливо стукнула донышком о некрашеную столешницу. Светильник посреди стола, — шарик ровного золотистого света в резной оправе, — укоризненно качнулся, бросив тень на её лицо.
— И вообще рановато ей на лошадь, — помолчав, вновь забрюзжала Лэйна, — уж коли приспичило, чтобы дочурка твоя лихой наездницей был — в таком возрасте все на пони прекрасно разъезжают. Вот лет с одиннадцати…
— Таша спокойно брала барьеры в полтора аршина. А выше пони прыгнуть трудновато, — свой чай Мариэль пригубила, словно вино вековой выдержки. — Когда в настоящих условиях ты не можешь добиться большего — значит, настала пора двигаться вперёд.
— Глубокомысленно, — хмыкнула Лэйна. — Как Лив?
— Спит.
— А как вообще?
— Прекрасно, — в голосе Мариэль слышалась прохладца. — Таша!
— Да-да, я уже!
Девочка ловко соскользнула с седла и повела кобылку в конюшню, примыкавшую к дому под прямым углом. Лэйна вскинула бровь:
— Сама рассёдлывает?
— И чистит, и кормит. Любишь кататься — люби и за саночками ухаживать, — Мариэль всматривалась в белоцветную яблоневую даль, простиравшуюся так далеко, что отсюда границ было не разглядеть. — Хорошее нынче лето. Думаю, урожай выйдет неплохой.
— У вас и в самые скверные лета дивные яблоки вызревают. И сидр выходит лучший во всех семи Провинциях, — Лэйна вздохнула, — недаром к королевскому двору поставляется!
— Чтобы этот король им как-нибудь подавился, — процедила Мариэль, — этим сидром…
— Да ладно тебе! Славный король, пусть и незаконный слегка, пусть и Кровеснежная ночь… Но среди простого люда жертв и не было, а знати этой поганой так и надо! Воровали, развратничали, денежки народные на свои празднества безумные просаживали… А теперь мы и голода не знаем, и налоги небольшие… Хотя что это я говорю — король незаконный? На ком корона, тот и законный, — Лэйна, чуточку нервно оглянувшись, залпом опорожнила свою чашку. — Вот я одного не пойму — ведь сады Фаргори, чай, уже вторую сотню лет разменяли, яблони все вон какие старые… и всё плодоносят, и всё богато! Что же это за деревья такие, когда обычные лет через двадцать уже корчевать пора?
— Лэй, не пытайся мне сказать, будто никогда не слышала гуляющих по деревне слухов, что все сорта яблонь в наших садах альвийские…
— Да сама небось знаешь, каково слухам-то верить. Спросить никогда не лишне, — рассудительно заметила собеседница, поднимаясь из-за стола. — Ладно, Мариэль, пойду я. Дойти же от вас ещё надо, до дому от самой окраины-то…
— Что поделаешь, Фаргори издавна живут близ своих садов, — пожала плечами Мариэль. — Ну что же, тогда… до встречи?
— До встречи, — под весом Лэйны террасное крылечко жалобно скрипнуло.
Уже подойдя к калитке, женщина вдруг обернулась через плечо:
— Ты ей не сказала, да?
Лицо Мариэль почти не изменилось.
Почти.
— Нет.
— И что скажешь? — невыразительные глаза смотрели на Мариэль неожиданно цепко. — Сама понимаешь, в таком возрасте… надо как-то…
Взгляд Мариэль был бесстрастным. И бесконечно закрытым. Золотистый свет, игравший отблесками на её лице, не отражался в затенённых ресницами глазах, терялся в чёрной глуби с едва заметным вишнёвым оттенком.
— Скажу, что нам досталось всё имущество, без лишнего рта заживём ещё лучше, да к тому же… — она осеклась. То ли вспомнила что-то, то ли заметила вытянувшееся лицо соседки. — Имеешь что-нибудь против?
— Ну… это… жестоко, — бормотнула Лэйна, разглядывая свои потрёпанные башмаки.
— Зато правдиво. А жизнь, Лэй, вообще жестокая штука, — Мариэль улыбнулась дочери, уже бежавшей к крыльцу. — Ну, хорошо покаталась, малыш?
— Здорово, мам! — девочка птичкой порхнула по ступенькам — белое платьице шлейфом летит следом, ярко-серые глаза сияют серебром, лицо-сердечко в облаке светлых волос светится улыбкой. — Звёздочка уже начинает меня слушаться!
— О, я в этом даже не сомневалась. Вы непременно поладите, — Мариэль, чмокнув дочь в макушку, притушила светильник лёгким прикосновением к медной оправе. — А сейчас — мыться, пить вечерний чай и спать.
— А я хотела на ночь краеведение поучить, — Таша молитвенно сложила тонкие ладошки, — мам, ну можно я карту расстелю, можно?
— Можно, можно, — с улыбкой вздохнула Мариэль.
— Ура! Ну сегодня у меня эти гномы получат! — с воинственным воплем Таша упрыгала в дом.