Его эпистолярная страсть началась, когда из-за учебы он оказался вдали от своей невесты: отправил ей около тысячи писем, в которых рассказывал о своих чувствах молодого исследователя, путешественника, влюбленного. Он полюбил ее сразу же, как только увидел, и понял, что отныне его жизнь без нее уже не будет иметь смысла. Письма позволяли ему восполнить ее отсутствие и утвердить собственное присутствие рядом с избранницей своего сердца, которую он был вынужден покинуть ради учебы, чтобы потом жениться на ней. И он доверял бумаге все, что хотел бы выгравировать в своем сердце, и своим телом, своими пальцами, сжимавшими перо, запечатлевал свои мысли, которые приходили к нему по мере того как он их записывал – ибо именно так рождаются идеи. Писание позволяло ему любить, размышлять, жить. Это было разновидностью интеллектуального труда, а также разновидностью наслаждения, не обладавшего, однако, эфемерностью плотских удовольствий, но всецело проникнутого удовлетворением от достижения некоего состояния – блаженства. Благодаря своим письмам он заключал Марту в объятия, тихонько нашептывал ей слова, которые не произносят вслух, те слова, которые гораздо легче излить на бумагу, когда созданная расстоянием разлука внезапно прекращается благодаря письмам, которые объединяют их на время чтения. Какая радость думать, что она коснется его слов своим взглядом! Что улыбнется при упоминании некоторых анекдотов, и ее сердце, возможно, встрепенется от нескольких его фраз. Он знал, что она будет держать его письма в своих руках, жадно впиваясь в них глазами, будет носить их на своей груди и перечитывать, что эти письма станут самой ее жизнью, одновременно материальной и нематериальной, станут в некотором смысле вечными, потому что переживут ее.
Позже он писал своим детям, чтобы засвидетельствовать им свои чувства отца и деда, любящего их несмотря на мучения. Он всегда заканчивал их
Флиссу он написал их сотни. При воспоминании о друге глаза Фрейда затуманивались слезами. Всякий раз, когда он думал о нем, его охватывало волнение. Он снова видел его – красивый мужчина, темноволосый и бородатый, как и он сам, Флисс обладал взглядом удивительной силы. Был очень умен, увлекался астрологией, нумерологией и сексологией, слыл оригиналом и фантазером, что контрастировало с научной строгостью самого Фрейда. Например, он состряпал полумедицинскую, полуастральную теорию, согласно которой существует тесная взаимосвязь между слизистой носовой оболочкой и сексуальной активностью, зависящей, по его мнению, от менструальных циклов. Якобы эти циклы упорядочивают и животное, и астральное царство. Так, он утверждал, что цифра 28 – женская, а 23 – мужская.
Он спорил с ним, пытаясь найти принципы психического функционирования на основе детских травм. Рассказал ему о своих первых шагах в качестве психотерапевта и как ему в голову пришла идея психоаналитической техники. Но теперь ему требовалось найти для этого конкретные основания. Наверняка эти письма и были его первыми опытами. Однако адресованные Флиссу отличались от других: он испытывал к нему уважение, которое обычно испытывают перед старшим, перед учителем. В то время, когда он относился к своим адресатам как к ученикам, сыновьям или последователям, Флисс вызывал у него восхищение, граничившее с почитанием. Но в посланиях, которые он адресовал ему, содержались не только длинные теоретизирования, при помощи которых он строил свое учение и метод, в них были и свои секреты. Тайные исповеди, признания, откровения – из тех, что не делают никому. Даже собственной жене. Даже самому себе.
Глава 14
Все началось осенью 1887 года.
Фрейд и Флисс встретились благодаря Йозефу Брёйеру, который посоветовал молодому оториноларингологу посетить публичные лекции по неврологии, которые читал отец психоанализа. И вот однажды он пошел взглянуть на него. Между ними с самого начала проскочила какая-то искра. Фрейд сразу же понял, что встретил человека, который станет самым главным в его жизни. Он не сумел бы сказать почему, но это было так. Как сама очевидность.