Отложив письма, он закурил и внезапно ощутил себя совершенно обессиленным, словно его охватила глубокая, внутренняя, психологическая усталость. Накатили воспоминания, которые он считал давно забытыми. Он почувствовал, как поднимается тревога и застревает комком в горле. Зауэрвальд вытянулся на диване в гостиной и на какое-то время закрыл глаза. Когда он открыл их, то обнаружил, что вокруг него пусто – нет ни безделушек, ни статуэток, только черный ковер без всяких узоров, холодная мебель из массивного дерева да на белой стене портрет человека с невыразительным лицом – его деда. Это была квартира его родителей, где он вырос вместе со своими сестрами, а картина висела в коридоре. В длинном темном коридоре, который вел в его комнату, в маленькое помещение с узким, выходившим во двор окном, где были только кровать, комод и книжный шкаф.
Вдруг он снова ощутил этот запах: сильный, нестерпимый. Ему хотелось бы чем-то перебить его, залить духами, но эту отдушку ничем не замаскируешь. Запах страха? Пот тек под мышками, струился по его телу, затоплял своей едкостью всю комнату.
Зауэрвальд резко встал, чтобы положить конец охватившему его приступу паники, и попытался вновь овладеть собой. Открыв шкаф, налил себе рюмку спиртного и выпил одним духом. Потом снова уселся за стол, по которому были рассыпаны письма, и принялся читать их, словно надеясь найти там ответ.
Он присутствовал при рождении психоанализа, который создавался на ощупь, методом постепенного приближения. Фрейд выносил свои идеи на суд Флисса, который поощрял его идти дальше, все дальше и дальше, предлагал ему другие направления, требовавшие толкований, и так далее, от тела к душе, от медицинской биологии к науке о психике, согласно тому же динамизму, той же строгости при создании новой теории человека. Это была химическая дозировка при проведении опытов в живой пробирке, которой является человек, его душа и тело. Они вместе предавались наблюдению за его поведением, пытаясь извлечь из этого законы, принципы и классификации. Принцип наслаждения, принцип реальности,
Зауэрвальд осознал, какой крепкой была дружба между Фрейдом и Флиссом. Фрейд писал другу настоящие признания: «Такие люди, как ты, не должны умирать; мы нуждаемся в вас ради нашего спокойствия. Скольким я обязан тебе: утешением, пониманием, ободрением в моем одиночестве, смыслом моей жизни, обретенным благодаря тебе, и в довершение даже здоровьем, которое никто не мог мне дать». Интеллектуальное сообщничество, которое их связывало, было столь же сильным, как профессиональные и эмоциональные узы – словно встретились две действительно родственные души. Это казалось странным, поскольку он по-настоящему не имел друзей. И все же… Почему они повздорили, хотя это казалось невероятным? По какой непонятной причине порвали друг с другом? Какую же тайну хранил Зигмунд Фрейд?
Зауэрвальд читал до самой поздней ночи. И вот, когда уже забрезжил рассвет, наконец до него дошло, почему Фрейд так стремился вернуть эти письма. В них было некое признание, просто признание, но оно наполняло тревогой до самой глубины души. На поверхность сознания снова всплыли воспоминания детства, и Зауэрвальд задрожал, словно от страха, не в силах контролировать судорожные движения рук.
Он знал, что ему нужна помощь, необходимо было, чтобы кто-нибудь его выслушал. Кто-то, кто не будет его судить. Кто-то, кто останется нейтральным перед тем, что он скажет, но при этом благожелательным. Взгляд, который поможет ему преодолеть пустоту.
Глава 16
– Здравствуйте, профессор, – проговорил Зауэрвальд, входя в кабинет Фрейда.
Доктор встал, приветствуя нациста, и жестом пригласил сесть напротив.
Зауэрвальд с любопытством осматривался, его взгляд остановился на висящей возле печки репродукции картины Энгра, где Эдип разгадывает загадки Сфинкса.
Потом перевел взгляд на голову греческой женщины V века до нашей эры, потом на китайскую брошь из нефрита и золота, которая принадлежала Анне. Фрейд не мог сдержать содрогание, вспомнив, что пришлось вытерпеть его дочери, и об опасностях, которым она подвергла себя, отправившись вместо него на допрос. Какая же она отважная, совсем как ее мать! Неужели сейчас настал его черед? Он чувствовал себя совсем без сил. Но он не унизит себя, как сделал некогда его отец перед каким-то антисемитом.
Зауэрвальд смотрел на все с любопытством. Доинкская древность, будда из слоновой кости, прекрасная статуэтка Эрота, египетский писец из дерева, минойско-микенская женская фигурка, датированная 1400 годом до нашей эры.