— Не знаю, но та, к кому ты так спешишь, бросая друзей, должна быть очень красива.
Фыркнув, Омод переступил порог.
Ингрид напоминала мышонка, лежавшего, зарывшись в одеяло. Теплая и сонная. Когда он ее подхватил, она лишь что-то сонно пискнула. Ее перенесли в комнату, где мать устроила лекарскую.
— Тише, Ингрид, это я, — прошептал он, закинув одну руку девушки себе на шею, сделал несколько шагов и опустился вместе с ней у очага, подняв легкую дымку золы.
Она запуталась в ее волосах серыми искрами. Как ни странно, от Ингрид пахло не лекарствами, а сдобой. И Омод, не удержавшись, провел ладонью по ее прядям, сейчас свободным от каля. Ему всегда нравились ее волосы. Дрогнув ресницами, Ингрид раскрыла глаза, и в них отразилось два Омода.
— Омод, — прошептала она, легонько проведя кончиками пальцев по его лицу, словно до конца не веря, что это он.
И по его выстуженной сегодняшней прогулкой в столицу душе разлилось тепло.
— Это я, — осторожно перехватив ее руку, он поцеловал кончики пальцев. — Как ты?
— Я все время сплю. Ее величество дала мне какое-то питье… Я его пью и сплю. — Лицо девушки озарило светлое выражение. — Она принесла другую мазь, чтоб руки скорее заживали.
Ингрид попыталась разогнуть пальцы, но Омод легонько накрыл их.
— Не нужно, просто отдыхай.
Ингрид наконец проснулась окончательно и огляделась.
— Почему ты пришел?
— Потому что хочу быть рядом с тобой.
В ее глазах дрогнули огоньки.
— Значит все было не напрасно… — прошептала она.
Омод, потянувшийся было поворошить угли, замер.
— Что было не напрасно?
На лице Ингрид плясали красные отсветы.
— Это. — Она подняла перебинтованную руку. — Если бы я их не обожгла, ты бы не приходил ко мне и не был так внимателен.
Омод медленно отпустил кочергу и повернул к ней лицо.
— Если бы ты их не обожгла?
Какое-то время на ее лице отражалось непонимание. Наконец, его сменило осознание.
— Нет, я не хотела сказать…
— Ты обожгла их, — произнес Омод, вставая, так что Ингрид, ойкнув, упала с его колен на пол, — чтобы я был рядом?
— Нет, ты все не так услышал.
— Кажется, я услышал все именно так.
Ингрид умоляюще смотрела на него снизу вверх, а Омод впервые в жизни почувствовал желание ударить. Ударить кого бы то ни было.
— Лживая.
— Нет.
— Эгоистичная.
— Омод…
— Обманщица.
Швырнув кочергу в угли так, что Ингрид вскрикнула, он широким шагом покинул лекарскую.
— Вы уже отдохнули после прогулки в столицу?
Омод обернулся к матери, которая вошла в покои, тихонько притворив дверь.
— Я не отдыхал, — ответил он, снова поворачиваясь к карте, пестревшей флажками.
— Над чем вы трудитесь?
— Над разграничением земель, о котором я говорил вам в прошлый раз.
— Помнится, вы хотели уступить рудники Бассетам, а виноградники обменять на каменоломню, — заметила она, вставая рядом и внимательно изучая карту.
— Я был слеп. Мы не должны отдавать свое. Рудники и виноградники при правильном использовании могут удвоить поступления в казну.
— Но ведь это может усилить напряженность с Бассетами и Флемингами, — мягко заметила мать, проводя по его волосам, и Омод, раздраженно мотнув головой, стряхнул ее руку.
Она удивленно на него взглянула. Опомнившись, он вздохнул.
— Мне нет дела до их мнения. А если им не по нраву напряженность, то две сотни конных и пять сотен наших пеших воинов понравятся еще меньше.
Удивление матери росло.
— О чем вы говорите, ваше величество?
Омод прошел к столу и отпил вина.
— Боюсь, наша политика была слишком мягкой, и вы пока просто не привыкли к новому курсу.
— Я не привыкла к тому, что мой сын пьет до ужина и угрожает нашим соседям войной.
— Никто им не угрожает, — резко заметил Омод, обернувшись. — Я лишь защищаю свое.
Бланка снова повернулась к карте.
— Посмотрите, быть может, если мы уступим вместо виноградников вот эту лесистую часть, а рудники заменим на шахту, это послужит компромиссом, — передвинула флажки она.
Стремительно подойдя к карте, Омод воткнул их обратно.
— Я не ищу компромисс. Я ищу наилучший выход.
— Разве он не заключается в компромиссе?
Омод помолчал, глядя на нее.
— Простите, я совершил ошибку.
— И вы легко можете исправить ее прямо сейчас.
— Совершил ошибку, когда стал докучать вам государственными делами, — медленно произнес Омод.
Мать неуверенно посмотрела на него.
— Вы женщина, умная добрая женщина с большим сердцем, которое мешает увидеть положение вещей ясно.
— Омод…
— Думаю, что впредь я не захочу утруждать вас обсуждением государственных дел, — продолжил он, проходя к двери.
— Но вы всегда делились со мной…
— Зато захочу наслаждаться видом прекрасных гобеленов, искусством создания которых моя мать так славится. И розами, — докончил он, распахивая ее.
— Омод…
— У меня еще полно дел.
Мать медленно двинулась к двери. Возле выхода остановилась, но Омод уже вернулся к карте и погрузился в размышления.
Алекто крутила четырехголовую фигурку в руках, ощупывая. В голове вертелись слова из песни Старого Тоба. Про Праматерь, Огненного бога и порожденных ими четырех Покровителей. Но в эти мысли постоянно врывались светлые волосы и прозрачные глаза.
Сверр…