Дунаев перечел эти строки. И еще раз перечел. Смысл был понятен, просто он никак не мог в это поверить.
И все же между строк против воли возникала страшная картина.
Вот Вера, которая зачем-то поменялась пальто со своей подругой, слышит стук в дверь. За дверью затаился Павлик. Он ждет ту, которую хочет убить! Почему? За что? Неизвестно…
Однако та девушка почему-то замешкалась. Вера открывает, Павлик видит серое манто – и наносит ей удар в грудь, уверенный, что перед ним та, другая.
Судя по всему, ошибку свою он понял почти сразу. Но было поздно… Он пишет, что это стало для него горем. Он что же, рыдал над трупом? Может быть… пытался вернуть ее к жизни? Может быть!
Но поздно, поздно… И тут что-то его спугнуло. Что? Появилась та девушка? Нет, вряд ли он испугался ее, ведь он хотел ее убить. Или не нашел в себе силы выдернуть нож из груди мертвой Веры и нанести новый удар, довести дело до конца?
Так или иначе, он бросается назад, в свою квартиру, и там-то они с матерью в ужасе смотрят друг на друга, понимая, что сгубили невинного человека, а цели своей так и не добились…
Подруга Веры видит, что та лежит неподвижно, что в ее груди торчит нож. Наверное, она пыталась вытащить его, поэтому руки ее и были окровавлены. Потом поняла, что Вера мертва, потеряла голову от ужаса и бросилась бежать.
Тогда, вероятно, к Вериной двери подошел Файка.
Что это он там говорил?.. «Я раз продал кучу ее тряпья, деньги ей принес, другой раз продал, вот и нынче должен был забрать узелок с бельишком».
Девушка с окровавленными руками выбегает на площадку и бросается вниз по лестнице. Файка видит мертвую Веру, видит нож – и кидается вслед за той, в ком видит убийцу «доброй барышни».
А в это время Павлик Подгорский набирается храбрости, выскальзывает из своей двери и забирает нож. Черт его знает, что там был за нож, наверное, каким-то образом он мог выдать Павлика, а может, Подгорскому просто добра своего жалко стало, вот он и вернулся, вот и забрал нож, вот и скрылся поскорей.
Или задержался? Или хотя бы закрыл Вере глаза? А может, даже слезу на труп сронил, как пишут в чувствительных стишках, снова, снова упрекал себя за трагическую ошибку?
Но почему, почему Павлик хотел убить эту девушку?!
Неизвестно. Может быть, об этом сказано дальше в письме?
Но Дунаев не мог заставить себя читать дальше. Он снова и снова рассматривал картину, возникшую в его воображении, снова и снова вглядывался в лицо Веры – в мертвое любимое лицо, и ему больше всего на свете хотелось задушить своими руками убийцу, который только что признался в своем преступлении.
Так. Нужно вернуться в Петроград. Теперь понятно, кого должен настигнуть сыскной пес и чье горло перегрызть.
«Я убью Подгорского. Я это сделаю, Вера! Клянусь!» – слабо прошептал Дунаев, и звук собственного голоса помог ему очнуться и снова вчитаться в строки письма, которые уже слегка потуснели.