— Я говорю о скрытых знаниях. Представители одной из таких высокоразвитых космических цивилизаций явились однажды на Землю с созвездия Орион. Об этом даже сохранилась легенда. — Лев Борисович сделал выжидательную паузу и, увидев, как загорелись глаза слушателей, улыбнулся: — Но вам разве легенды интересны? Вы же верите только научным фактам.
— Нам всё интересно, даже бабушкины сказки, — заверила Огнеса.
— Хорошо, тогда продолжу. В Тибете есть легенда о камне Чинтамани, как будто привезенном из созвездия Орион в девятом веке до нашей эры. «Крылатый конь» принес шкатулку с четырьмя священными предметами, в том числе и Чинтамани. Материал камня оказывает сильное психическое воздействие. Рерих упоминает об этом камне. У него на эту тему была написана картина, и в своей книге он тоже упоминает о таинственных общинах мудрецов в Гималаях и Тибете. Они хранят и умножают глубокие знания о мире. Но свои знания они передают только самым мудрым, исполненным высшего гуманизма и преданным человечеству людям.
— Передают? Кому же они передали, если мы так медленно продвигаемся вперед? По-моему, давно было бы пора передать хотя бы половину знаний нам, — заявил уверенно Андрей.
Огнеса слушала, затаив дыхание, никогда отец не говорил с ней на эту тему, и она чувствовала, что он знает что-то особое, известное ему очень давно.
— Почему говорят, что Пифагор, Платон, Еврипид, Цицерон, Вергилий получили доступ к эзотерическим знаниям? — спросила она.
— Утверждают — они находились в контакте с некоторыми общинами, владеющими особыми знаниями, и в их познаниях проявилась такая эрудиция и осведомленность в некоторых областях науки, которые на несколько веков опережают познания их современников. Однако этот факт остается пока недоказанным.
— Мне кажется, с помощью моего аппарата удалось бы доказать или опровергнуть подобные предположения, — заметил Андрей.
— Да, ваш аппарат оказал бы науке неоценимые услуги, — согласился профессор. — В 1926 году Рерих привез в молодую Республику Советов послание гималайских Махатм, в котором было написано, что махатмы знают о свершаемом уничтожении частной собственности и власти денег. Послание кончалось словами: «Привет вам, ищущим общего блага».
— Здорово! Вот бы получить у них часть знаний и открыть их всем, — загорелся изобретатель.
Профессор взглянул на него с лёгкой грустью и усмехнулся:
— К сожалению, многие люди неразумны и слишком агрессивны, их цель — не приносить благо человечеству, а обогащаться самим. Человеческая жадность беспредельна и она способна погубить всю планету.
— Я читала в журнале, что махатмы владеют психической энергией и другими мощными энергиями, неизвестными нам, — вспомнила Огнеса. — Эти же энергии делают саму их страну, Шамбалу, недоступной и невидимой. А как бы хотелось узнать что-нибудь новое об Энергии. Разве человек не вправе воспользоваться каким-нибудь неизвестным ему видом энергии, тем более, что наши природные энергетические ресурсы ограниченны. Самое время дать человечеству новые знания.
— Махатмы считают, что мы не доразвились до таких знаний. А овладение новыми видами энергий приведут человечество к новым бедствиям, — возразил отец.
Огнеса возмутилась:
— Но это же, как собака на сене: сами не могут воспользоваться знаниями и другим не дают.
— Ты, дочка, неправа. Уж я по сравнению с махатмами обладаю совсем мизерными знаниями, и то у меня их пытаются выкрасть и продать.
— Хорошо, я согласна: в дурных руках знания — это источник наживы и порабощения. Но если их оберегать от дурных людей, они принесут колоссальную пользу. Теперь я знаю почему, ты заинтересовал меня холодной энергией. Она стоит на более низком уровне, чем обычные, и не может навредить другим, — догадалась дочь. — А эта необычная способность — зажигать на расстоянии? Я как-то об этом раньше не задумывалась, все казалось естественным. Но пока никто, кроме меня, не способен вызывать свечение вещей взглядом. Ты наделил меня этой способностью? — Она остановила на отце вопросительный взгляд. — Признался, папа, ты был у них?
Профессор опустил голову, задумался, и в его молчании уже угадывался частичный ответ. Андрей в волнении выпрямился и впился глазами в Тальвина. Лев Борисович то ли размышлял о чем-то, то ли что-то вспоминал. Наконец, он поднял голову и с торжественной грустью признался: