– А что, Рагдай, как ты чувствуешь, Гуттбранн изменился? Бросил свою паучью сеть в костер? – спросил Эйнар. – Это я к тому, что я видел краем глаза, как Гельмольд, Хринг, Ингвар и ещё четверо влезли на коней и покинули лагерь чуть в стороне от нас. Клянусь Одином, они сейчас припали ушами к земле и ловят каждый звук.
– Верно, Эйнар. Интересная может получиться охота в трёх полётах стрелы от передовых швабских застав, – согласился Рагдай. – Остаётся одно – повторить уловку воителя Мусы бен Назейра, вроде той, что проделали они с маврами. Правда, там не было такого леса, зато была пыль.
– Это как? – изумился Кудин, понимая, что кудесник спешивается.
– Искусеви возьмёт наших лошадей и поведёт их через чащу. Шумно и важно. Всё. Слезайте. Я уже слышу погоню. – Рагдай передал Искусеви повод, который чудин, сообразив, тут же укрепил на седле своего коня. – Жаль коней, да всё равно идти на них через швабские заставы несподручно.
Вчетвером, оставив Искусеви, они быстро двинулись дальше. Рискуя потерять остальных, постоянно цепляясь за ветви, Кудин волочил на себе седло, не пожелав оставлять хотя бы его:
– Седло-то с ладными аварскими стременами. Клянусь Велесом, другого такого не сыскать на всей Вожне!
– А что, все бурундеи такие жадные? – нерадостно усмехнулся Эйнар, а когда Кудин с шумом упал, в очередной раз зацепившись за ветви, зло прошипел: – Тише, собачий сын. Клянусь Фрейром, тебя можно было пускать вместо коней. Грохоту столько же.
Они застыли, вслушиваясь.
Совсем неподалёку через чащу кто-то ломился, громыхая железом.
Затем донеслись возбуждённые крики погони, словно охотники загоняли оленя или лося.
– Я всегда знал, что этот Гельмольд глуп как булыжник. Попался на мавританскую уловку, – сказал Вишена, на ощупь помогая Кудину подняться и снова навьючить на спину седло. – А чудин, я думаю, выпутается.
Прежде чем выйти на поле у капища, они ещё долго, бесконечно долго крались во тьме, чудом минуя волчьи ямы, уклоняясь от швабских секретов и двух небольших конных отрядов, поскакавших на шум, поднятый незадачливыми преследователями.
Что-то двигалось вслед за ними, над головами, или это лишь казалось, словно великан, сотканный из ветра, перешагивал с дерева на дерево, ворча и постанывая.
Глава 16. Сеча в канун Журавниц
Ночь всё-таки кончилась. Сменилась туманным сумерком, полным тревоги и дыма костров.
Как продолжение ночи, как её осколки, над полем у капища чинно, почти величественно кружили вороны. Они не торопились склевать вчерашнюю падаль. Они ждали прибавления. Раскатистым карканьем они сзывали своих сородичей на предстоящую тризну, и те летели издалека, из-за Вожны, от Ладоги, из-за Спирка и Волотова болота, неведомым образом учуяв обильную поживу. Угольно-чёрные глаза птиц скользили по неровному кольцу из поставленных вплотную повозок и наспех сделанных рогаток, по сидящим в середине, у костров, стреблянам, по тёмному, тоже в кострах, второму кольцу из швабов. Поднявшихся под облака птиц пугало это очертание, похожее на уставленный в небеса огненный глаз и плачущий дымом, и они спешили спуститься ниже, откуда были различимы вскинутые к ним лакомые людские глаза, слышны заклятия волхов, младенческий плач, шкрябанье заточных камней о лезвия, клики дозорных, тяжёлое, гудящее молчание остальных.
У одного из чахлых костров, внутри лагеря, кто-то крикнул по-склавенски, тыча пальцем в небо:
– Глядите, там, над воронами! Журавли летят!
– Так сегодня пошёл третий семник рюиня. Раз журавли поплыли к теплу, быть морозу! – отозвались с другого конца становища.
– Ранняя зима будет. Плохо, клянусь Велесом. – Все смотрели в утреннее небо, где высоко, очень высоко, неровными бусинками плыла стая журавлей. И было похоже, что не сырую пелену облаков секут их крылья, а многочисленные дымы, и его запах уносят они в своих перьях, своей светлой пронзительной песней как бы сожалея, что лишь этот дым останется с ними до весны, до самого травеня.
– Прямо как погребальная песня, клянусь Одином, – сказал Вишена, потягиваясь и поводя плечами, чтобы размять затёкшую спину.
Эйнар и Искусеви кивнули согласно. Они втроём сидели на дерюжном мешке с остатками ячменя, а лошади сонно тыкались им в затылки, в спины, подбирая последние зерна.
Чуть поодаль, у тухнущего, чадящего костра, тихо беседовали Претич, Швиба, Оря, несколько стреблянских вождей и волхов.
Рядом, укрытое шкурой лося, лежало неподвижное тело Третника.
– Уйди, скотина. – Вишена оттолкнул морду коня, дышащего в ухо, и вслушался в разговор вождей. – Первый раз вижу, как Швиба разговаривает шёпотом. А Претич этот, кажется, сейчас Орю в куски порвёт. Взгляд такой.