– Ты ни в чем не виновата, – заверила ее Клодетт, прикладывая к вспотевшему лобику малышки влажную салфетку. – Кто мог додуматься напялить в таком климате на ребенка столько вещей?
– Не верится, как же я не проверила, что на ней надето! – воскликнула Мейв. – Я же меняла ей подгузник, но, должно быть, делала это на «автопилоте» и просто, ни о чем не думая, сняла один и надела другой! Это как раз показывает, что я не создана для этого, что…
– Все нормально, – ободряюще произнесла Клодетт, коснувшись ее плеча, – малышка успокаивается.
И она действительно стала спокойней. Этот ребенок, ее зовут Чжилань, что означает «Радужная орхидея» – как выяснила Мейв, – сидела на коленях Клодетт, поглядывая то на Клодетт, то на Мейв, ее взгляд полон испуганного удивления, открытый ротик образует маленькую букву «О». «Что я делаю здесь с вами, – казалось, спрашивал ее взгляд, – в этой ванной комнате, и почему на мне было столько одежды?»
Мейв смотрела на малышку. Смотрела жадно, не отрываясь. Если бы малышка вдруг стала жидкостью, Мейв выпила бы ее; если бы девочка перешла в газообразное состояние, Мейв вдохнула бы ее; если бы некое чудо превратило ребенка в таблетку, рубашку или тарелку, то Мейв с удовольствием, соответственно, проглотила, одела или вылизала ее до чиста. Маленькие ручки цеплялись за подол маечки, пальчики поднятых ножек шевелились около самых висков, где топорщились густые черные волосики. Веки напоминали очаровательные крылышки, а хрупкая грудная клетка поражала своей изящностью. У Мейв захватило дух от такой несомненной реальности, явной телесности малышки, от того, как вздымалась и опускалась грудка, вдыхая и выдыхая воздух, от того, как она поворачивала головку, разглядывая окружающий мир. Мейв все еще не верилось, что малышка здесь, не верилось, что теперь у нее есть ребенок.
– Возможно, – заметила Клодетт, – теперь она захочет бутылочку. Как ты думаешь?
Мейв присела рядом на бортик ванны. Собралась с духом, и когда Клодетт встала, Мейв раскинула руки навстречу ребенку.
Огромная ледяная глыба с опасно острыми краями
– Один момент, – откликнулся консультант по брачно-семейным отношениям, быстро запихнув в рот остатки обеденного сандвича, смахнув со стола предательские крошки, скомкав в кулаке жиронепроницаемую упаковку и бросив ее в корзину для бумаг. – Я не задержу вас и на минуту. – Он взял папку с подноса для входящих документов, проглотив недожеванный кусочек смазанного хумусом хлеба, и открыл обложку.
«Ребенок, – мысленно заключил он, обращаясь к аудитории, включавшей его книжные полки, акварель с видом скандинавского озера, маятник Ньютона, уродливую фигурку таинственного божества народа Йоруба, купленную во время давней годовой работы в Африке, – социальное существо. Ему или ей требуется, необходимо и даже более того, он жаждет общения и обучения в группе своих сверстников».
Консультант пересек кабинет, остановившись, только чтобы зажечь свечу на каминной полке. Теперь у него появился повод для серьезного разговора. Он почувствовал прилив воодушевления, уверенности, убежденности. Он любил свою работу, да, любил. Он мог помочь этому Ари, будь его предки хоть Пежо, хоть Пежо с «хэтчбэком», он знал, что способен помочь бедняге. Он мог представить себе этого ребенка, который ждет его за этой дверью, по всей вероятности, нервно, испуганно, хотя, возможно, скрывая эмоции под грубоватым фасадом подростковой бравады. Ирландия, сказано в досье, поэтому консультант вообразил себе отпрыска кельтских представителей хиппи. Темно-рыжие дреды, шепелявый ирландской говор, одет в доморощенные хламиды из конопли и шерсти, тот особый типаж, у которого на лице написаны плачевные результаты слюнявого, бесцельного и аморфного домашнего образования. Читать он, возможно, научился лет в одиннадцать, а считать вряд ли способен даже сейчас. И вот он, консультант, поможет проявиться его личности, поставит перед ним нужные цели, вдохновит его на проявления собственной индивидуальности в более основательных образовательных каналах, покажет ему все разнообразие жизни, отличной от ношения доморощенной одежды, выделки домашнего сыра и колки дров для костра.
Консультант распахнул дверь, чтобы приветствовать этого беспризорного ребенка, этого беженца, эту жертву родительских заскоков.