Молодая женщина с девочкой тем временем насела на меня с вопросами о том, кто, по моему мнению, имеет большие шансы стать президентом. Я начала мерзнуть. Девочка махала открыткой. "Ты белой стороной махай!"- советовала ей мать. -- "Белой!" - "Скажите, а за что мы машем?" - уточнила она у меня. - "Мы машем против Путина". - "Вы уверены?" - "Абсолютно". - "Ой", вдруг сказала женщина. - "У меня же начальница из Единой России. Ну-ка, пошли быстро, пока не попались". - она дернула девочку за воротник. - "Мы точно против Путина? А я думала, мы за честные выборы. Не фотографируйте нас!!!!" - вдруг закричала она.
"А вон там старуха стоит - всем фак показывает!" - захохотала веселая дама в норке. - "Где, где?" - "А вон там! Ой, такая бабка крутая!" Молодая женщина, прикрыв лицо дочери рукавицей, быстро, пригнувшись, уходила из опасного места.
Я постояла, помахала, замерзла и ушла.
А лук потом поджарила. С картошечкой. Под водочку. И вспоминала лозунг 20-х: "Товарищ, не пей! С пьяных глаз ты можешь обнять классового врага!"
А вы пойдете держаться за руки 26-го февраля?
***
Умер N.
У меня с ним было что-то вроде флирта, грозившего перейти, но так и не перешедшего в роман; он надеялся, я же зачем-то водила его за нос. Мне было 19 лет, и мне казалось, что это, в общем, весело, хотя и немного опасно: еще прилипнет и не отлипнет.
Мне нужны были Большие Чувства, ну так это мне, а с чужими чувствами я - неа, не считалась.
Он догадывался, наверно, о моем коварстве и нечестной игре, но все же продолжал свои упорные, мягкие ухаживания и однажды позвал меня к себе на дачу; дача была далеко, в самом конце железнодорожной ветки, это под Ленинградом. Я заметалась: приглашение подразумевало романтическую связь; я не хотела ее. Но поклонниками бросаться глупо, да? мало ли, и я пообещала приехать, а там видно будет.
Был конец мая, тепло; я села на электричку и долго ехала, а потом долго шла к его маленькой деревянной даче. Всю дорогу меня глодали сомнения, - зачем? хорошо ли это? не лучше ли вернуться? Словно бы некто мрачный и противно-моральный возник в пространстве и с укоризной глядел на меня: остановись, девушка; нехорошо; нехорошо. Не в первый раз в жизни я ощутила присутствие этого морализатора, этой помехи; он злил меня. А тебе какое дело? - отвечала я в никуда; а мне интересно; что хочу, то и делаю; отзынь. Так говорили в дни моей питерской юности: отзынь.
В окне его дачи горел свет, я осторожно пробралась сквозь влажную вечернюю траву и глядела через окно. Был краткий миг тьмы посреди этой белой майской ночи. Он сидел за столом, - кухня? комната? Он читал книжку, прислоненную к чайнику, что-то ел, обкусывая с вилки с двух сторон, лицо было расслабленное, бессмысленное, как у всякого читающего. Я смотрела на этот красивый, в общем, профиль, на подбородок, на шею, на руки. Я не любила его. Сердце мое не билось учащенно, дыхания не перехватывало, слезы не подступали, глупые пафосные слова, о которых стыдно бывает вспоминать потом, не всплывали пузырями в мозгу. Заведомо неосуществимые планы грандиозного размаха не толпились в воображении.
N. пил чай и ждал меня. Я постояла под окном в крапиве; моего присутствия за окном он не ощутил. Я тихо выбралась из зарослей и пошла назад, на станцию; оказалось, что последняя на сегодня электричка уже ушла, а следующая - в шесть утра. По платформе уже бродили опасные пьяницы, оставаться здесь было нельзя.