Рина растерялась. Боялась ли — не понять. Но пёс и впрямь жутко огромный, лохматый, взрослый. Это не щенок, который будет ластиться к чужим рукам.
— У нас есть немного времени, — преданно заглядывала в глаза Рине то ли жена, то ли подруга, — мы могли бы гулять вместе, чтобы Дзинь привык. Мы же пойдём гулять?
И Рина отказать не смогла. Пёс смотрел на неё с жалостью. Ещё бы. При желании он мог и перекусить, и закусить моей маленькой девочкой, и за поводком по всему асфальту её протянуть. Размазать.
Но он терпел. Вздыхал почти как человек. Позволил ей поводок прицепить. Он вёл себя… покорно. Будто понимал: всё лучшее уже позади. Ему осталось немного, и нужно лишь как-то дотянуть до того момента, когда он уйдёт на радугу.
— Ему десять, — словно извинялась хозяйка, стягивая волосы в хвостик.
Со стянутыми волосами она походила на крысу — усталую и затасканную. Она кидала на Рину полные надежды и мольбы взгляды. Рина молчала, но я точно знал: она останется в этой квартире и с этим огромным лохматым псом, который вдруг стал не то, чтобы не нужен, но обузой. А она… слишком ответственная, чтобы развернуться и уйти. И дело даже не в квартире, за которую нужно было платить только коммуналку.
— Мы ему корм купили, тот, что Дзинь любит, — продолжала уговаривать женщина. — И деньги оставим. Мы много купили, но лучше свежего, чтобы нормальный срок годности. А ещё я ему варю кашу…
Кажется, она почувствовала, что «клиент наш» и пила кровь вовсю — захлёбываясь и вздыхая от облегчения. Она бы даже всплакнула, но окончательного ответа ещё не услышала, а поэтому продолжала метать испытывающие взгляды.
— Пожалуй, я попробую, — сказала Рина на прощание. — Завтра я переберусь к вам. И посмотрим, что у нас получится.
Честно говоря, я побаивался. А она… нет, женскую сущность до конца и не понять, и не измерить. Там нет дна. Туда умещается всё.
Я же вижу: она боится, но страх побеждает жалость. Рина жалеет почти брошенного пса.
Ночью мы лежали без сна, взявшись за руки, как дети. Без секса, без объятий, без нежностей. Но вот это — ладонь в ладони — куда сильнее всякого физического притяжения.
— Я присмотрел студию, — говорю я, наверное, час спустя. — Хочу заняться фотографией. Снова.
— Боишься? — спрашивает она меня, и я улыбаюсь. Мне не стыдно признаваться этой женщине в собственных слабостях.
— Боюсь. До дрожи в коленках. Я как флюгер — туда-сюда, куда ветер подует. На Мари как-то слишком рано рукой махнули, а надо мной тряслись, вечно чересчур заботились. Я бы рохлей вырос, если бы не дед. Но, думаю, наверное, ещё оттуда, с детства, взялась моя не слишком твёрдая натура. Деду вечно не хватало боевого духа. А я ему сопротивлялся. На его вкус, я не слишком «стояновский». А я болтался между родными, как прослойка, и никак не мог ни примкнуть к их рядам, ни плюнуть и делать то, к чему душа лежала. Но я пытался. Плохо, правда.
— А сейчас ты стойкий? — вздохнув, Рина кладёт голову мне на плечо.
Не знаю. Но ты делаешь меня смелее. Ты как точка опоры. Я могу перевернуть землю, если ты будешь рядом.
— Мне страшно, когда ты так говоришь, — проводит она пальцами по шраму на брови. Ей он нравится, я знаю. — Я слишком слабая, чтобы на меня опираться. Мне бы самой куда-нибудь прислониться, не упасть. И я буду всё время нервничать, понимая, что могу не выдержать, надломиться, не оправдать надежд.
— Не надо, — ободряюще сжимаю я её пальцы. — Мы как-нибудь устоим. Ты будешь поддерживать меня, а я — тебя. И это поможет нам как-то пробиться сквозь серый гранит простых будней.
Рина фыркает, а я радуюсь, что смог её рассмешить, отвлечь от тяжёлых мыслей.
— Ни о чём плохом не думай, ладно? Всё это ерунда — игры Юджина. Я буду всё время рядом, даже если ты будешь гнать меня. Есть очень хорошая методика, которая всегда срабатывает на все двести процентов. Можно сказать, универсальный ключ к счастью.
— Если не врёшь, то делись, — прижимается она к моему боку. Ей холодно. Рина неосознанно тянется к теплу. Я укутываю её в одеяло, прижимаю к себе и прикрываю глаза.
Это не то, чтобы ложь, но немножко фантазии и моей личной убеждённости нам сейчас не помешает.
— Иногда не нужно ничего планировать. Знаешь, как бывает? Слишком уж хочется выиграть, найти, победить, затмить всех. И ты стараешься, пашешь, ночами не спишь, вырисовываешь каждую букву в плане, где всеми цветами радуги прописана твоя цель. Ты настолько зацикливаешься на этом, что перестаёшь замечать всё вокруг. Ты становишься несчастным. Потому что чем больше хочешь, тем сильнее желаемое в руки не даётся. И все эти мысли упаднические по кругу: ну, как же так? Почему? Я ведь так стараюсь, делаю всё, а ничего не получается!
— И что же нужно делать? — её дыхание касается моей щеки. Я почти чувствую Ринины губы на коже, но нет, она меня не касается, а ощущение есть, пронзает насквозь, заставляет дыхание сбиться. Но я не поддамся её коварству. Пусть. Надо немножко поводить её за нос, чтобы удовольствие было ярким и взрывным.