Мне и раньше снились сны, в которых я как будто просыпался, но ни один из них не был таким реальным. В горле пересохло; язык, казалось, распух и еле ворочался.
– Не думаю, что есть смысл бежать. Ты ведь спишь и не знаешь, кого встретишь.
Голос шел откуда-то сверху.
– Кто ты? – Из моего горла вырвалось хриплое карканье.
– Ты знаешь, кто я… – доверительно, нежно шептал голос, – но ты можешь называть меня Алисой, если тебе так хочется.
– Я все знаю про тебя, Джерард. Запомни, ты спишь; я существую лишь в твоем сознании. Можно сказать, я – в биении твоего сердца.
И опять я что-то бессвязно пробормотал.
– Почему ты ни о чем меня не спрашиваешь? Я ведь мертвец. А мертвые знают все.
– Разве ты не хочешь спросить меня про Энн? – призывал шепот. – Вчера она оставила тебе послание. Конечно, она мертва, но это ты уже знаешь. Ты же видел царапины в шкафу.
– Кто ты?
– Разве не все равно? Может быть, я – это ты.
– Я?
– Хорошо соображаешь, Джерард. Я могу быть тобой. Или Хью. Я могу быть Хью Монфором.
Шепот растянул последние звуки.
– Видишь, мы все мертвые. Филли убила нас всех, по очереди. Хью тоже. Она убила и Хью, Джерард, ты просто этого еще не знаешь. И скоро, очень скоро мы все встретимся и останемся вместе навсегда. А теперь спи, Джерард. Сладких тебе снов.
Луна по-прежнему светила мне в лицо. И вдруг решетчатая тень коснулась моей щеки. Я вскочил с истошным криком, который эхом разнесся по библиотеке и затих под мерным стуком падающих на пол капель.
Мой мочевой пузырь все-таки не выдержал.
На самом деле тень отбрасывали решетки окон. Залитая лунным светом библиотека медленно материализовалась вокруг меня. Спотыкаясь, я добрел до стола и схватил фонарик.
В галерее наверху никого не было.
Ощущение, которое я испытывал, ковыляя к выходу следом за лучом фонарика, было не менее жутким, чем шепот во тьме. Весь путь до отеля я проделал пешком, так что явился к трем часам утра, вонючий и продрогший, словно алкоголик. От всех моих мытарств даже головная боль прошла. Я принял душ, заварил себе чаю и встал у окна, уставившись на желтые размытые огни фар, освещавшие Юстон-роуд.
Я проснулся, когда услышал голос. И не было смысла притворяться, что было по-другому. Между тем в дом никто не мог проникнуть; даже Алиса, если уж идти до конца в своей паранойе. У нее не было ключей, и я не говорил ей про черную нитку.
Так что либо у меня произошло раздвоение сознания, либо я действительно слышал настоящее привидение. Впрочем, если вдуматься, одно от другого мало чем отличалось. Голос был частью меня; он так и сказал; он знал обо мне все. Он знал и об Алисе, и о Филли. Он был воплощением – или обнажением – моих самых худших страхов, ночным кошмаром, поселившимся в доме.
В самом начале нашей переписки Алиса часто повторяла, что родители как будто наблюдают за ней сверху, они появляются в ее снах, но не как воспоминания, а как живые люди. Она считала, что каждая человеческая эмоция оставляет свой след в материальном мире. Привидения появляются там, где эти следы концентрируются, и только избранные могут ощутить их присутствие, причем только в уединении и при полной тишине.
Привидения или галлюцинации – какая разница, как их называть? Шепот определенно начал звучать в моей голове. Он таился там всю мою жизнь; с того самого жаркого январского дня в Мосоне, когда я впервые увидел фотографию и мать перестала рассказывать про Стейплфилд. И вот теперь он выбрался из моего подсознания и вознесся на галерею библиотеки, напугав меня чуть ли не до смерти. Да мало ли что еще может произойти со мной в Феррьерз-Клоуз, если я вернусь туда один!
Полицейская машина, не включая сирену, но бешено мигая красными и голубыми огнями, пронеслась по шоссе.
До сих пор в доме наблюдались лишь странные явления, но что, если там появится настоящий монстр? Разве я могу быть уверен в том, что он не пересекал порога дома? А в том, что он не явится сюда, в отель, и не вынудит меня прыгнуть из окна?
Предположим, Алиса приедет ко мне во Феррьерз-Клоуз; вдруг и она услышит или увидит то, что слышал и видел я? А вдруг я под видом того, что пытаюсь спасти ее от чудовища, задушу ее? Нет, все мои сомнения и подозрения насчет Алисы похожи на признаки душевной болезни.
Я вдруг вспомнил историю про летающую кровать. И отчетливо представил, как она плывет по пустой спальне, а потом с треском ударяется о стену. Если в комнате, где проживали душевнобольные, могло скопиться столько психической энергии, почему же один, но очень больной тридцатипятилетний мужчина не может заставить планшетку двигаться, находясь на расстоянии от нее? Эта версия в сравнении с идеей притаившегося в моем сознании шепота показалась мне еще более пугающей.