Он, не добежав нескольких шагов до Владимира Ильича, круто повернул налево и бросился бежать в ворота, не вынимая руки из кармана. В это же время с криком ко мне подбежала сзади какая-то женщина.
— Что вы делаете? Не стреляйте!.. — крикнула она, очевидно предположив, что я хочу стрелять во Владимира Ильича. Я не успел еще ей ничего ответить, как в это время из мастерских раздался крик какого-то мужчины: «Это свой! Свой!» и я увидел троих бегущих из мастерских с револьверами в руках по направлению к Владимиру Ильичу. И опять закричал:
— Стойте! Кто вы? Стрелять буду…
Они тотчас же ответили:
— Мы заводской комитет, товарищ, свои…
Узнав одного из них, которого я видел раньше, когда мы приезжали на завод, я подпустил их к Владимиру Ильичу. Все это произошло очень быстро, в несколько минут.
Кто-то из них настаивал, чтобы я вез Владимира Ильича в ближайшую больницу.
Я решительно ответил:
— Ни в какую больницу не повезу. Везу домой. Владимир Ильич, услышав наш разговор, сказал: — Домой, домой…
И я вместе с товарищами из комитета — один оказался из военного комиссариата — помогли Владимиру Ильичу подняться на ноги, и он сам с нашей помощью прошел несколько шагов до машины. Мы помогли ему подняться на подножку, и он сел на заднее сиденье в автомобиле, на обыкновенное свое место. Двое товарищей сели в машину — один со мной, другой внутри автомобиля. Я поехал очень быстро, изо всех сил, как позволяла только дорога, прямо в Кремль. Я несколько раз оглядывался на Владимира Ильича. Он с половины дороги откинулся всем туловищем на сиденье, полулежал, не стонал и не издавал ни одного звука. Лицо его было бледно. Товарищ, сидевший внутри, немного поддерживал его. В Троицких воротах я не остановился, а только крикнул часовому: «Ленин!» — и проехал прямо к квартире Владимира Ильича во двор. Здесь мы все трое помогли выйти Владимиру Ильичу из автомобиля. Он вышел тяжело, при нашей поддержке, видимо страдая от боли, но не издал ни одного звука. Мы сказали ему:
— Мы вас внесем…
Он наотрез отказался.
Мы стали просить и умолять его, чтобы он разрешил нам внести его, но никакие уговоры не помогли, и он твердо сказал:
— Я пойду сам… — И, обращаясь ко мне, прибавил: — Снимите пиджак, мне так легче будет идти.
Я осторожно снял с него пиджак, и он, опираясь на нас, пошел по крутой лестнице на третий этаж. Поднимался он совершенно молча. Придя к двери, мы позвонили, и нам открыли. Я прямо провел его в спальню и положил на кровать. Хотел снять рубашку, но этого сделать было нельзя, и разрезал ее. В этот момент пришла Мария Ильинична. С криком «Что случилось?» она бросилась сначала к нему, а потом ко мне и сказала:
— Звоните скорей! Скорей!
Я тогда позвонил вам и все объяснил. В это время вбежала Анна Петровна и сейчас же выбежала в Совнарком, и с ней пришел А. Н. Винокуров.
После того как я позвонил вам, Мария Ильинична просила меня предупредить Надежду Константиновну, и как можно осторожнее. Надежда Константиновна была в комиссариате. Когда я спускался во двор, меня кто-то догнал из Совнаркома, чтобы вместе идти предупредить Надежду Константиновну. Мы стали ждать ее во дворе. Спустя очень скорое время она подъехала. Когда я стал к ней подходить, она, видимо догадавшись по моему взволнованному лицу, что что-то случилось, остановилась и сказала, смотря в упор в мои глаза:
— Ничего не говорите, только скажите — жив или убит?
* * *