Начавший уже синеть Собакин закивал послушно, залебезил. Не серчай, Христа ради, Григорий Лукьяныч, бес попутал, башка на радостях закружилась. А про себя подумал с холодным бешенством: ну, погоди, рыжий чёрт, ещё подглядим кто под кем будет! Однако ж до поры присмирел, делал всё в точности, как приказывал Малюта, тем паче что и впрямь ни шиша не смыслил в дворцовом обиходе.
9.
Малюта скоро урядил дворовый чин будущей царицы, напихав ближними боярынями жён свойственников. Пристроил ко двору родного племяша Богдана, Богданова племяша Гришку, вовсе дальнего Веригу Третьякова. За ними потянулись младшие родичи Малюты Бельские: Верига, Иван и Булгак Данилины, Невежа и Верига Яковлевы, Гришка Иванов, Постник Богданов, Богдан Сидоров, Григорий и Данила Неждановы. Откуда ни возьмись появился самый шустрый из малютиной родни Богдан Бельский.
Неподъёмные хлопоты по царской свадьбе Малюта тоже взвалил на себя. Упросил царя поручить ему составить гостевой список. Список тот дорогого стоил. По нему составится новый расклад во дворце, с него начнётся новый отсчёт мест. Через сто лет будут помнить, кто был зван на царскую свадьбу, а кто, наоборот, не зван. Корпел над списком три дни. Себя и зятька своего, Бориса Годунова, назначил дружками невесты, жену и дочку определил её свахами. Всех неугодных, независимо от рода и чина, безжалостно вычеркнул. Ваську Грязнова хотел было оставить, но, поразмыслив, всё же выкинул. Егозлив стал Васька, двусмыслен, суётся куда не след, пора ему укорот делать.
...Услыхав, что он не зван на свадьбу, Грязной сначала снисходительно отмахнулся. Полно врать! Какая ж свадьба без царёва любимца Васютки Грязнова? Первый затейник на любом пиру, первый балагур. Узнав, что и впрямь незван, кинулся к Малюте. Лениво выслушав Грязнова, тот хладнокровно буркнул:
— Ин не по чину тебе. Кто ты есть таков? Псарь был — псарём остался.
Дрожа от обиды, Грязной выпалил с угрозой:
— Попомни, Малюта!
— Никак пугаешь? — ухмыльнулся Скуратов.
— Может и пугаю, — со значением молвил Грязной. — Помнишь тот разговор наш тайный? Как ты царя поносными словами честил? Как кровью вязать его хотел, помнишь?
Брякнул и тут же прикусил язык, ан, поздно! Мутно-зелёные глазки вспыхнули и погасли.
— Какой такой разговор? — мирно удивился Малюта. — Ступай, похмелись, а то несёшь неподобное.
Вечером Грязной скликнул родню. Грязновы нынче люди немалые, за годы опричнины успели возвыситься. Григорий Большой Грязной стал ближним царёвым спальником, Гришка Меньшой-Грязной — судьёй опричного двора, Василий Ильин-Ошанин тож возле двора обретался. Услышав про стычку с Малютой, седой как лунь спальник Григорий Грязной отвесил младшему братцу затрещину.
— С кем тягаешься, ослоп?! Отдал нас всех в трату!
— Ладно, ещё поглядим, чья переважит, — огрызнулся Васька.
— И глядеть нечего! — гневно сказал Григорий. — Сильненьким стал Малюта, нам не по зубам. Царь ноне одному ему верит. Из-за твоего языка, Гришка, нам всем карачун придёт. Я, чай, до свадьбы жить осталось.
— Эх, прозевали мы случай, когда царь невесту выбирал, — вздохнул Ошанин. — Свою надо было подкладывать. Тогда бы не Малюта, а мы сейчас на царёву свадьбу гостей скликали.
— Погоди завывать, — оборвал троюродного брата Васька. — Невеста ещё не жена.
— Ты это про что? — остро глянул на него Григорий.
— Извести её надо! Сыпануть отравы! — прямо рубанул Васька. — Тогда и Малюта ни с чем останется. Опять смотрины будут, а тут уж мы не упустим.
— Легко сказать, извести, — буркнул Григорий. — Её Малюта как пёс стережёт. За семью замкам держит. Еду-питьё до неё трижды пробуют.
10.
Ежели у Василья Собакина закружилась голова от счастья, то жена его, Аграфена, и вовсе умом тронулась. И то сказать: давно ли в простых жолтиках по двору шлёндала и нате вам, тёща государева! Доченька, родное чадо, в царицы вышла, царя в зятья заполучила! Ну как этакому поверить? По три раза на дню принималась плакать, вскрикивала, всё думала сон. Часу на месте усидеть не могла, то и дело вскидывалась, подхватывалась куда-то бежать, хлопотать да муж за подол удерживал:
— Куда? Окстись! Невместно тебе, теперича есть кому бегать.
На следующий день после смотрин принял государь своих новых сродственников, щедро жаловал чинами и поместьями. Аграфена, стал быть, сделалась боярыней. Одарив Собакиных, царь задумчиво поиграл кустистыми бровями и молвил:
— Молите Господа, чтоб дочь ваша сына мне родила. Сына хочу!
Понимать царя следовало так: для того и вывел вас из ничтожества, для того и выбрал вашу дочь из толпы знатных красавиц, чтобы сына родила, чтобы дала движение роду царскому.
— Гляди, Аграфена, — со значением сказал ей муж, когда воротились в новые палаты, — надо, чтобы Марфа беспременно сына родила. Тогда царь сына Ивана от наследства отставит, а внучка нашего наследником сделает!
От таких слов и вовсе впору было рехнуться. Внучек, кровиночка, плод чрева дочерина, государем станет! И что с того, что у царя уже есть два сына? Один строптив, отцу неугоден, другой больной и умом слаб. Опять же последыш отцовой душе всегда милее.