Читаем Три жизни полностью

Джефф сел и начал писать ей ответное письмо. «Дорогая Меланкта, — написал ей Джефф. — Мне совсем не кажется, что все, что ты написала в письме, которое я только что прочитал, которое ты мне прислала, правда. Мне совсем не кажется, что ты права и что ты с пониманием отнеслась ко всему тому, что я пережил, чтобы продолжать несмотря ни на что доверять тебе и в тебя верить. Мне совсем не кажется, что ты правильно понимаешь, как трудно бывает мужчине, который думает так, как я всегда думал, не думать, что те вещи, которые ты делала так часто, что нет в них ничего дурного. Мне совсем не кажется, Меланкта, что я был так уж и неправ, когда очень-очень рассердился, получив от тебя это письмо. Я прекрасно отдаю себе отчет, Меланкта, в том, что с тобой я никогда не был трусом. Мне было очень трудно, а я никогда и не говорил, что мне это было не трудно, так вот мне было очень трудно с пониманием к тебе относиться и знать при этом, чего ты на самом деле хочешь, и что ты имеешь в виду под всем тем, что мне все время говоришь. Я никогда не говорил, что тебе не было со мной трудно, когда я не мог сразу перестроиться и идти за тобой туда, куда тебя ведет. Ты сама прекрасно знаешь, Меланкта, что мне самому очень больно, и до самой глубины души, когда мне приходится тебе делать больно, но мне всегда хотелось быть с тобой по-настоящему честным. Я по-другому просто не могу с тобой, и я прекрасно отдаю себе отчет в том, что и мне тоже больно, и даже очень, когда я не могу так быстро перестроиться, чтобы следовать за тобой, куда тебя ведет. Я совсем не хочу выглядеть трусом перед тобой, Меланкта, и не хочу говорить того, чего не думаю. И если ты не хочешь, чтобы я с тобой был честным, Меланкта, ну что ж, тогда о чем мне говорить с тобой, и тогда ты права, когда говоришь, мол, не приходи, я больше не хочу тебя видеть, но если ты по-настоящему отдаешь себе отчет в том, что я чувствовал с тобой, и если ты по-настоящему отдаешь себе отчет, Меланкта, в том, как сильно я старался думать и чувствовать как ты, вот тогда я буду рад прийти и повидаться с тобой, и начать с тобой все заново. Я не хочу ничего сейчас говорить, Меланкта, о том, как скверно я поступал всю эту неделю, которая прошла с тех пор, как мы виделись с тобой в последний раз, Меланкта. Такие вещи вообще лучше не обсуждать, потому что никакого от этого толку. Единственное, что я знаю наверняка, Меланкта, так это что я очень стараюсь, но я никогда на свете не буду никаким другим с тобой кроме как честным, и следовать за тобой, и учиться у тебя, что к чему в этом мире, я смогу, наверное, не очень быстро, а только так, как смогу. Так что, пожалуйста, не говори больше глупостей, Меланкта, насчет того, что я все время меняюсь. Я никогда не меняюсь, никогда-никогда, и всегда буду делать только то, что считаю правильным и честным, и никогда я не пытался убедить тебя в обратном, и ты сама всегда прекрасно знала, что другим я не стану. Если захочешь, чтобы я завтра пришел к тебе и чтобы мы с тобой пошли погуляли, я буду очень рад, Меланкта. Ответь мне поскорей, чего ты хочешь, Меланкта, чтобы я для тебя сделал.

Твой всегда и во всем Джефферсон Кэмпбелл»

«Пожалуйста, Джефф, приходи», — написала ему в ответ Меланкта. К Меланкте Джефф шел очень медленно, но на душе у него было радостно, что он к ней идет. Меланкта тут же выбежала к нему навстречу, очень быстро, как только увидела его из того места, где она стояла и смотрела, не идет ли он. Они вдвоем зашли в дом. Они были страшно счастливы, что снова вместе. И были друг с другом очень милы.

— А я ведь и вправду подумал, Меланкта, что на этот раз ты наверняка совсем не захочешь никогда меня больше видеть, — сказал ей Джефф Кэмпбелл, когда они опять начали говорить друг с другом. — Ты и вправду заставила меня подумать, честное слово, на этот раз, Меланкта, что все кончено, и что у нас с тобой больше ничего не будет, и я чуть с ума не сошел, и так мне было горько, Меланкта.

— Ну, ты ведь и вправду очень плохо со мной поступил, Джефф Кэмпбелл, — ласково сказала Меланкта.

— Я же и не говорю, что ты не права, Меланкта, — ответил Джефф, и почувствовал, что в нем так и поднимается откуда-то из глубины жизнерадостный смех. — У меня и в мыслях не было что-то подобное тебе говорить, Меланкта, но все-таки, Меланкта, если по правде, если честно, то я думаю, что плохо я с тобой поступил ровно настолько, насколько ты сама того заслужила.

Джефф обнял Меланкту и поцеловал. Потом он вздохнул и долго и молча сидел с ней рядом.

— Да уж, Меланкта, — сказал он, наконец, и рассмеялся, — да уж, Меланкта, во всяком случае никак не скажешь, если у нас и в самом деле когда-нибудь получится стать настоящими друзьями, тогда уже никак не скажешь, ни за что на свете, что мы с тобой мало старались и недостаточно выстрадали эту награду, если у нас, конечно, когда-нибудь это получится.

Перейти на страницу:

Все книги серии Creme de la Creme

Темная весна
Темная весна

«Уника Цюрн пишет так, что каждое предложение имеет одинаковый вес. Это литература, построенная без драматургии кульминаций. Это зеркальная драматургия, драматургия замкнутого круга».Эльфрида ЕлинекЭтой тонкой книжке место на прикроватном столике у тех, кого волнует ночь за гранью рассудка, но кто достаточно силен, чтобы всегда возвращаться из путешествия на ее край. Впрочем, нелишне помнить, что Уника Цюрн покончила с собой в возрасте 55 лет, когда невозвращения случаются гораздо реже, чем в пору отважного легкомыслия. Но людям с такими именами общий закон не писан. Такое впечатление, что эта уроженка Берлина умудрилась не заметить войны, работая с конца 1930-х на студии «УФА», выходя замуж, бросая мужа с двумя маленькими детьми и зарабатывая журналистикой. Первое значительное событие в ее жизни — встреча с сюрреалистом Хансом Беллмером в 1953-м году, последнее — случившийся вскоре первый опыт с мескалином под руководством другого сюрреалиста, Анри Мишо. В течение приблизительно десяти лет Уника — муза и модель Беллмера, соавтор его «автоматических» стихов, небезуспешно пробующая себя в литературе. Ее 60-е — это тяжкое похмелье, которое накроет «торчащий» молодняк лишь в следующем десятилетии. В 1970 году очередной приступ бросил Унику из окна ее парижской квартиры. В своих ровных фиксациях бреда от третьего лица она тоскует по поэзии и горюет о бедности языка без особого мелодраматизма. Ей, наряду с Ван Гогом и Арто, посвятил Фассбиндер экранизацию набоковского «Отчаяния». Обреченные — они сбиваются в стаи.Павел Соболев

Уника Цюрн

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная проза

Похожие книги