Читаем Три жизни полностью

— Я старалась, я терпела, сколько могла, Джефф, — всхлипнула Меланкта, а потом ее прорвало, и она вся отдалась своему горю. — Я была готова, Джефф, я старалась, я хотела дать тебе высказать все, что ты хочешь, все, что тебе захочется мне сказать. Ты все что угодно мог обо мне сказать, Джефф, и я бы постаралась это вынести, только чтобы ты остался доволен, Джефф, но так все-таки нельзя, это слишком жестоко. Если ты видишь, что женщина так страдает, нельзя же давить и давить, нужно дать ей передохнуть, хоть чуть-чуть, хоть немного, Джефф. Ни одна живая женщина не может терпеть целую вечность, Джефф. Я же тебе говорю, я старалась, я терпела, сколько могла, сколько тебе захочется, но только я — о, господи, Джефф, ты сегодня слишком далеко зашел, Джефф. Если тебе хочется понять, из какого теста по правде слеплена женщина, Джефф, нельзя быть таким жестоким, никогда нельзя, и думать о том, до каких пор она сможет выдержать, и так наотмашь, как вот ты сейчас, так нельзя, Джефф.

— Да что стряслось-то, Меланкта? — в ужасе воскликнул Джефф Кэмпбелл, и стал ее утешать, и сделался такой нежный, каким бывает только самый добрый, самый сильный, самый любимый брат. — Да что такое случилось, Меланкта, милая ты моя, я, честное слово, просто понять не могу, что ты имела в виду, когда все это мне сейчас говорила. Да, господи, Меланкта, бедная ты моя девочка, неужели ты и впрямь могла подумать, что я нарочно решил сделать тебе больно? Да, господи, Меланкта, если бы я и впрямь был как какой-нибудь там краснокожий индеец, разве ты могла бы вообще со мной дружить?

— Я не знаю, Джефф, — прильнула к нему Меланкта, — ничего я не знаю и ничего не понимаю, мне только хотелось, чтобы все было, как ты хочешь, как тебе нравится, и чтобы мы с тобой друг друга понимали. Я изо всех сил старалась все это вынести, Джефф, чтобы ты делал со мной все, что захочешь.

— Господи ты боже мой, Меланкта! — в голос закричал Джефф Кэмпбелл. — Да я же и вправду ничего про тебя не понимаю, Меланкта, бедная ты моя девочка, — и Джефф притянул ее к себе поближе. — Но ты у меня просто чудо, и я теперь верю тебе на все сто, Меланкта. Нет, правда, потому что я и думать не думал, что все, что я тебе тут говорил, Меланкта, причинит тебе такую боль. Меланкта, маленькая ты моя, бедная ты моя, ну перестань, перестань, успокойся, Меланкта. Я просто передать не могу, Меланкта, как мне стыдно, что я причинил тебе боль. Я все что хочешь сделаю, чтобы доказать тебе, что не собирался я делать тебе больно, Меланкта.

— Знаю, знаю, — шептала Меланкта, прижимаясь к нему. — Я знаю, что ты хороший человек, Джефф. И всегда это знала, даже когда ты делаешь мне больно.

— Не понимаю, Меланкта, как ты можешь так говорить, как тебе в голову могло прийти, что я вообще хотел причинить тебе боль.

— Тише, тише, ты всего лишь мальчик, Джефф Кэмпбелл, большой такой мальчик, и ничего не знаешь о настоящей боли — проговорила Меланкта, улыбаясь сквозь слезы. — Понимаешь, Джефф, я до сих пор ни разу не встречала человека, с которым можно было бы сойтись так близко и при этом не потерять к нему уважения: пока не встретила тебя, Джефф.

— Я, правда, не слишком хорошо понимаю, о чем ты говоришь, Меланкта. Я ничуть не лучше большинства других цветных мужчин и женщин. Тебе, наверное, просто не везло раньше с людьми, вот и все, Меланкта. А я на самом деле не такой уж и замечательный, Меланкта.

— Тише, тише, Джефф, ты даже понятия не имеешь о том, какой ты есть на самом деле, — сказала Меланкта.

— Может быть, ты и права, Меланкта. Я же и не говорю уже, вообще больше так никогда не говорю, будто ты не права, Меланкта, когда говоришь со мной по-настоящему, — вздохнул Джефферсон, а потом улыбнулся, а потом они еще долго сидели вдвоем тихо-тихо, а потом опять были нежными друг с другом, а потом стало уже совсем поздно, и Джефф ушел и оставил ее одну.

Джефф Кэмпбелл за все эти несколько месяцев так ни разу и не сказал своей доброй матушке про Меланкту Херберт ни единого слова. Как-то так получалось, что, хотя он и виделся теперь с Меланктой чуть не каждый день, матушка ничего об этом не знала. Меланкта тоже не спешила знакомить его со своими подругами. Эти двое все время были вместе, и как-то так само собой получалось, как будто это была какая-то тайна, хотя никого они особо, вроде бы, и не боялись. Джефф Кэмпбелл просто понять не мог, как так получилось, что из всего этого они умудрились сделать тайну. Он просто думал: а вдруг Меланкте так хочется. Джефф ни разу с ней об этом не говорил. Просто складывалось такое впечатление, что они как-то молча между собой договорились, что никто не должен знать о том, что они так много времени проводят вместе. Просто складывалось такое впечатление, что они молча договорились между собой о том, что всегда будут только вдвоем, так чтобы удобнее было понять, в конце концов, что они все-таки имеют в виду, когда говорят друг другу всякие такие вещи.

Перейти на страницу:

Все книги серии Creme de la Creme

Темная весна
Темная весна

«Уника Цюрн пишет так, что каждое предложение имеет одинаковый вес. Это литература, построенная без драматургии кульминаций. Это зеркальная драматургия, драматургия замкнутого круга».Эльфрида ЕлинекЭтой тонкой книжке место на прикроватном столике у тех, кого волнует ночь за гранью рассудка, но кто достаточно силен, чтобы всегда возвращаться из путешествия на ее край. Впрочем, нелишне помнить, что Уника Цюрн покончила с собой в возрасте 55 лет, когда невозвращения случаются гораздо реже, чем в пору отважного легкомыслия. Но людям с такими именами общий закон не писан. Такое впечатление, что эта уроженка Берлина умудрилась не заметить войны, работая с конца 1930-х на студии «УФА», выходя замуж, бросая мужа с двумя маленькими детьми и зарабатывая журналистикой. Первое значительное событие в ее жизни — встреча с сюрреалистом Хансом Беллмером в 1953-м году, последнее — случившийся вскоре первый опыт с мескалином под руководством другого сюрреалиста, Анри Мишо. В течение приблизительно десяти лет Уника — муза и модель Беллмера, соавтор его «автоматических» стихов, небезуспешно пробующая себя в литературе. Ее 60-е — это тяжкое похмелье, которое накроет «торчащий» молодняк лишь в следующем десятилетии. В 1970 году очередной приступ бросил Унику из окна ее парижской квартиры. В своих ровных фиксациях бреда от третьего лица она тоскует по поэзии и горюет о бедности языка без особого мелодраматизма. Ей, наряду с Ван Гогом и Арто, посвятил Фассбиндер экранизацию набоковского «Отчаяния». Обреченные — они сбиваются в стаи.Павел Соболев

Уника Цюрн

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная проза

Похожие книги