Тюрьма в Фонтенбло – огромная башня, мрачно возвышавшаяся над лесом, защищенная подъемным мостом и толстенными, в несколько метров, стенами. Но д’Артаньян потребовал дополнительных мер – на окнах камеры поставили новые решетки, и постоянные разъезды мушкетеров должны были охранять подступы к стенам. Усиленные караулы расставили во дворе.
Перед самым днем отъезда не ведавшие о перемене тюрьмы адвокаты Фуке пришли в Бастилию для встречи с подзащитным. Оба были отправлены д’Артаньяном домой. Гасконец сообщил им, что Фуке захворал и просил прийти к нему через неделю. 24 июня на рассвете д’Артаньян разбудил Фуке. Ему было приказано приготовиться к отъезду. Фуке ничего не спрашивал – он уже выучил: когда гасконец ничего не объясняет, спрашивать бесполезно.
В 4 утра из ворот Бастилии выехали пять больших карет, увозивших Фуке и обвиняемых по его делу; каждая карета была запряжена шестеркой лошадей, так что редким прохожим было понятно – путь предстоял неблизкий. За каретами следовали две огромные повозки с багажом и материалами следствия. Сотня мушкетеров во главе с д’Артаньяном окружала кареты.
Величественный поезд с этим поистине королевским эскортом промчался по рассветным улицам Парижа. По приказу короля д’Артаньян сделал переезд как можно менее утомительным. Король по-прежнему выказывал милость, по-прежнему надеялся, что Фуке образумится и согласится признать на суде все обвинения. Так что в полдень сделали остановку в Плесси, в дорогом трактире. Заботливый д’Артаньян приказал приготовить великолепный обед для своего подопечного. Но Фуке съел лишь немного рыбы, запив ее водой. К вечеру въехали во двор старой тюрьмы.
На следующий день адвокатам Фуке было приказано прибыть в Фонтенбло.
Обе знаменитости приехали тотчас. Д’Артаньян галантно распахнул перед адвокатами двери новой камеры Фуке. Оба старых мэтра остановились на пороге. Гасконец торжественно прочел приказ короля – все встречи Фуке с адвокатами и подготовка к процессу должны проходить в присутствии охраны. Но адвокаты остались стоять на пороге, в камеру они не вошли. Оба заявили, что отказываются встречаться со своим клиентом на таких условиях.
– Мы не сможем честно исполнять нашу работу, не имея права говорить с клиентом наедине. Я, к примеру, плохо слышу, поэтому господину Фуке придется кричать, чтобы я мог его услышать и обсуждать с ним его защиту. Но это обсуждение будет услышано надзирателем, о нем будут знать все. Защита превратится в комедию. Такие же проблемы у моего коллеги, как вам известно, человека тоже немолодого. Прискорбно сообщить, что наш возраст не дает нам возможности исполнить волю Его Величества.
Неожиданно Фуке, стоявший на пороге камеры и бесстрастно слушавший разговор, разразился целым монологом:
– До какого еще унижения хотят довести беззащитного человека?! С завтрашнего дня я не буду есть. Я объявляю голодовку и откажусь отвечать на вопросы следователей.
Д’Артаньян тотчас торопливо предложил компромисс, обговоренный с королем:
– Сударь, при ваших беседах с адвокатами присутствовать буду только я. Клянусь честью, я обязуюсь хранить в тайне все, что касается вашего дела. Слово чести д’Артаньян не нарушит никогда, ни для кого. Но даю вам также слово, если вы заговорите с адвокатами о чем-нибудь, кроме вашего дела, я немедленно сообщу Его Величеству.
Это был век, когда честь для истинных дворян была важнее королевских милостей. Фуке не сомневался в гасконце.
Он смирился. Сделал знак адвокатам, и те вошли в камеру.
Процесс олигарха
Фуке решил устроить пробу сил перед процессом. Во время очередного допроса он заявил следователям о незаконности присутствия постороннего при его встречах с адвокатами. Он потребовал обсуждения в парламенте королевского приказа. Парламенту пришлось согласиться. По поводу решения короля началась целая дискуссия. За дискуссией внимательно следил король. Это была проверка – приживается ли новый порядок, когда
Теперь мушкетер законно присутствовал при посещениях адвокатов.
Все это время д’Артаньян продолжал убеждать Фуке пойти на мировую с королем. Но опять – тщетно.
Наступил август. Месяц выдался прохладный, пошли дожди, и уже в середине августа король решил вернуться в Париж вместе с обвиняемыми.
Все те же кареты, запряженные шестерками лошадей, и повозки с документами… Длинный поезд, окруженный мушкетерами, поскакал в Париж – в Бастилию.