В следующие несколько часов Мишель пришлось изрядно помучиться, поскольку мать-природа завела ее в настоящие дебри родильного процесса. Она сидела в ванне и вылезала из нее. Дышала веселящим газом и кислородом, потом получила укол диаморфина, потом в слезах начала умолять сделать эпидуральную анестезию, потом снова дышала газом, поскольку анестезия не сработала, вызвав лишь онемение на небольшом участке левого бедра и ягодицы. Ее подключили к монитору, потом отключили; сердцебиение ребенка замедлилось, потом восстановилось. Наконец, после героических потуг, технически «незначительного», но от этого не менее пугающего, кровотечения и сложного разрыва, потребовавшего искусного наложения швов небезызвестной вам акушеркой из приемного, которая никого не зашивала уже бог знает сколько времени (и у которой угрожающе урчало в животе из-за пропущенных обеда и ужина), Мишель, накрытая свежими простынями, смогла усесться в своей постели и взять на руки новорожденную дочь.
Я, как обычно, убирала в палате, пока они занимались первым кормлением. Ходя туда-сюда и складывая перепачканные кровью простыни в мусорный мешок, промокая лужи на полу впитывающей салфеткой и подбирая инструменты, которые в последний момент родов рассыпались на пол, я обратила внимание, что Стивен все время посматривает на меня со своего кресла возле кровати Мишель. Поначалу я сделала вид, что ничего не замечаю, но его глаза продолжали следовать за мной по комнате, так что мне стало слегка неуютно, и я нервно улыбнулась, встретившись с ним взглядом.
– Прошу прощения, что так уставился, – сказал он, и я покраснела от осознания того, что он заметил мою неловкость.
– Я просто изумляюсь тому, как много вы для нас сегодня сделали. Встретили нас в приемной, потом поднялись сюда и помогали Мишель весь вечер, и в конце приняли нашего ребенка. А когда все закончилось, вы подготовились и наложили Мишель швы, и теперь еще убираете. Я все думаю, а где же свита? Мне казалось, в роддоме будет много людей, в разных отделениях, но с нами были только вы. Вы – наша свита.
– Ну да, – сказала я, поднимая мешок с окровавленными простынями с пола. – Так и есть.
Я рассказала эту историю не для того, чтобы подчеркнуть свою значимость; любая акушерка сделала бы для Мишель то же самое, а многие еще и с гораздо большей ловкостью и умением. Скорее, меня заинтересовало открытие Стивена – то, что акушерки отнюдь не только принимают детей. Мы составляем план действий и исполняем его; мы руководим, сочувствуем, утешаем и подбадриваем; мы выписываем рецепты и делаем несложные операции. Мы наблюдаем вас во время беременности и навещаем дома после родов, чтобы убедиться, что у вас с ребенком все в порядке и напомнить, что готовка, уборка, да и многое другое вполне может подождать. Если роды идут нормально, то в палате с вами находимся только мы; если происходит внештатная ситуация, мы готовимся и сопровождаем вас в операционную, а потом ухаживаем за вами в послеоперационной палате. Мы верим вашим словам о том, что дома вам небезопасно, и держим у себя, пока для вас не найдется подходящего убежища. Мы можем никогда не встречаться до того дня, когда будем сражаться за вашу жизнь и жизнь вашего ребенка; как Стивен, вы, возможно, даже не будете представлять, что за «свита» окажется рядом с вами, пока грязные простыни не окажутся в мусорных мешках, а пятна крови не исчезнут с пола.
И тем не менее каждый день в больших городских госпиталях и маленьких сельских роддомах, в клиниках и медицинских пунктах, акушерки разных лет и разной степени подготовки растворяются в воздухе, словно облачка васильково-синего дыма. Для многих из нас постоянное напряжение и переутомление становятся невыносимыми. Но к счастью, на каждую акушерку, покинувшую свой пост, остается еще тысяча из «свиты» – те, кто склоняется над вашей постелью, отвечает на телефонные звонки, бежит по сигналу тревоги, говорит, что все в порядке и все будет хорошо, что вы отлично справляетесь – и должны стараться дальше. Вы стараетесь, снова и снова. И мы стараемся тоже.
Глоссарий