— Ильгар, выражаясь словами классика, битье — это не наш метод. Сейчас позвоним в Киев и все выясним, — теперь уже я стал лихорадочно набирать телефон нашей гостиницы в Киеве.
— Здравствуйте, проверьте, пожалуйста, постоялец Дадаш Тапшзаде выехал из номера или он все еще там? Спит? Ну, вы его разбудите, минут через десять ему звонить будут, — так, хоть министра мы и забрали с собой, но подарок украинской дипломатии все–таки сделали.
— Как вы могли его забыть? Ты хоть понимаешь, что теперь будет?
— Сам виноват, вместо того, чтобы мне устраивать подлянки и предлагать министру мою кандидатуру для поездки в Киев, надо было кого–нибудь из своих брать. Вы бы его точно не забыли.
Ильгар жалобно посмотрел на меня:
— Я теперь должен звонить ему и сообщать, что его забыли?
— Правильно понимаешь ситуацию. Вперед, и пусть земля тебе будет пухом.
Ильгар понуро помотал головой и двинулся в сторону своего кабинета. Я, глядя ему вслед, покачал головой, где–то мне его стало жалко — работать с таким как Тапшзаде и не получать молока за вредность в высшей степени несправедливо.
Уже вечером, когда я наконец оторвался от бумаг и взглянул на часы, я понял, что пора везти Ежику конфеты. Зайдя в ее забегаловку, первое, что мне бросилось в глаза, это клиент, который пытался убедить Марьям в том, что именно он предназначен ей судьбой.
Подойдя к ней, я демонстративно обнял ее за талию и спросил:
— Дорогая, ты уже закончила? Нам пора.
— Да, милый, я сейчас, только переоденусь.
Клиент взглянул на мою машину за окном. Я понял, что у него едет крыша: где это видано, чтобы за женщиной приезжал мужик в костюме, на служебной машине, а она официанткой работала?..
— Посмотри, что я тебе привез.
— Какая прелесть, они сердечками…
— Умница, заметила. Откроешь сейчас?
— Нет, я их пока открывать не буду.
— Почему?
— Потому что срок хранения — год. А ты же мне еще что–нибудь за год подаришь, вот тогда я и съем эти конфетки.
— Ах, ты ждешь от меня подарков?
— А ты от меня нет?
— Ну, разве что в следующий раз, когда мы увидимся, ты мне сама приготовишь чай, а то в вашем заведении это единственное, что делают отвратительно.
— По рукам: ты мне шоколад привозишь, а я тебе сама готовлю чай.
Уже вернувшись домой, в дверях я столкнулся с тещей, которая уже собиралась уходить. К счастью.
— Арсланчик, а что же ты Асли ничего интересного не привез из Киева? Там такая пушнина!
— Для того, чтобы я ей из Киева привозил пушнину, меня как минимум министром должны назначить, — откровенно говоря, я ей ничего не привез, ни интересного, ни неинтересного.
— Ах так! Это значит, ей никогда не надеть украинскую пушнину?
— Просто поражает, насколько вы верите в меня. Ну, почему? Она запросто может развестись со мной и выйти замуж за нашего министра.
У моей тещи в глазах замелькали варианты того, как быстро они сумеют оформить наш развод, а потом и министра развести. Тут она взглянула на фигуру своей дочери, и в глазах появилось понимание того, что миссия невыполнима.
— Все шутишь, Арсланчик.
Господи, как я ненавижу, когда меня называют Арсланчик. Интересно, Отелло задушил Дездемону — и его имя увековечил в веках Шекспир. А если я придушу свою тещу, благодарный народ моей страны поставит мне памятник? Мечты, мечты. Если моя жена откровенная дура, которая с трудом закончила школу, чтобы потом папа с таким же трудом устроил ее в частный университет, то мою тещу в глупости упрекнуть сложно. Она — откровенная стерва, и если свою жену за непроходимую глупость я просто жалею, то свою тещу я терпеть не могу.
— Может, ты отвезешь маму домой? — Асли как всегда осеняло вовремя.
— Асли, я сегодня еще не спал, если я сейчас не лягу, то просто упаду, и самое главное, я боюсь подвергать жизнь мамы опасности. Не дай бог, не справлюсь с управлением, попадем в аварию, что мы будем делать без нее?
Они обе уставились на меня с подозрением, и теща, испуганно отпрянув, произнесла:
— Действительно, Арсланчик, иди ложись — отдыхай, я сама доберусь домой. А то не дай бог что случится, Асли тебе этого в жизни не простит.
— Да, я сам себе этого простить не смогу. Как мы без вас обойдемся, — кто еще свою дочь против меня настропаливать будет, подумал я.
Придя утром на работу, я почувствовал жуткую головную боль, вот это, конечно, мне сегодня очень нужно. Пытаться переговорить и договориться с десятком дубин, половина из которых спит и видит, как они выступают на Съезде, в течение двух часов по сотому разу рассказывая о том великом вкладе, который каждый из них сделал в становление нашей страны как независимого государства — это задача не из легких. Вот только этой головной боли мне и не хватало для того, чтобы с честью претворить эту самую задачу в жизнь.