В 1980-е годы про такие очки говорили «как у Леннона». В наши дни говорят «как у Гарри Поттера».
Совсем другая эпоха.
9
Однажды, примерно в середине 1970-х годов, выйдя из метро «Кропоткинская», я увидел перед собой какой-то монумент. Понятно, что это был памятник. А кому памятник, было непонятно, потому что он был замотан в белый саван.
«Кому же это памятник-то тут поставили? — гадал я. — Неужели Кропоткину? Если так, то хоть увижу, как он выглядел. А то ведь никогда и не видел».
Через несколько дней памятник открыли. Нет, там оказался никакой не Кропоткин. Обычный Энгельс, ерунда.
Он и теперь там стоит.
10
Писатели ни на какую тему так не любят пошутить, как именно на эту. «С „нобелевки“ я куплю тебе эту норковую шубу», — говорит писатель своей жене и ненатурально хихикает. Жена почему-то не смеется. И не только потому, что эту шутку она уже слышала, хотя и поэтому тоже.
В день объявления Главной Премии Всех Времен и Народов писатель бывает несколько напряжен, рассеян и смутно обеспокоен. Движения его суетливы. Ему плохо работается в этот день. Нет, он не ждет, что премию нынче получит именно он, еще чего не хватало. То есть не то чтобы совсем не ждет. «Да нет, вряд ли», — тоскливо думает он и в большинстве случаев оказывается прав. Но его, в общем-то, волнует другое. «Кто в этот раз? — мучительно гадает он и заранее расстраивается. — Неужели это ничтожество?»
Каждый писатель, обойденный Нобелевской премией (а таких, между прочим, большинство), имеет запасный выход, самочинно встраивая свое имя в ряд прочих гениев, так и не доживших до торжественного рукопожатия со шведским конституционным монархом. «Набоков, между прочим, тоже. И не только он», — говорит писатель и слегка успокаивается до следующего года.
11
Ничто, пожалуй, так не завораживало в детстве, как зрелище пожара. А их в моем детстве, проведенном среди деревянных строений, было достаточно.
Но даже пожары не смогли по силе эмоционального и эстетического воздействия сравниться с похоронами. Заслышав издалека звуки духового оркестра, я мчался на них, не чуя, как говорится, ног. Мрачная тайна властно тянула к себе.
Хоронили тогда тоже много. Впрочем, и теперь немало.
12
Дождливым летом 1963 года мы с другом Смирновым целыми днями дулись в пинг-понг на его веранде. То он выигрывал, то я.
Однажды, чтобы как-то разнообразить это дело, мы придумали вот что. Я снял свои очки и отдал ему. У него было совершенно нормальное зрение, а я и тогда уже был здорово близоруким. В общем, он играл в моих очках, а я — вовсе без очков. У него там в глазах все двоилось-троилось, а я различал летящий в мою сторону шарик лишь в двух десятках сантиметров от моих глаз. Получилось ужасно смешно.
13
Ну, и в этот раз, как и во все прочие, с этим делом ничего не получилось. Как легко заметить.
14
Про этот день моя мама рассказывала неоднократно.
Я уже был. Мне было десять месяцев. Я родился еще при карточках.
А в этот день, рассказывала мама, она пошла в Елисеевский гастроном, купила там французскую булку и сто граммов ветчины и даже не сумела донести это до дома. Она села на заснеженную скамейку на Тверском бульваре и съела все это в один присест. И запомнила на всю оставшуюся жизнь.
А эти деньги я хорошо помню. Крупные купюры я видел крайне редко, только когда отец из рук в руки отдавал маме зарплату. Помню лишь, что они были довольно большого формата — для того чтобы положить в бумажник, их надо было сложить вдвое. А более мелкие — рубли, трешки и пятерки — были вертикальными. Недавно я обнаружил такую пятерку между страницами какого-то тома энциклопедии.
Мороженое тогда стоило примерно полтора рубля. А в телефон-автомат совали пятнадцатикопеечную монету. Стакан газировки с сиропом стоил тридцать пять копеек, а без сиропа — пятак. Спички — тоже пятак.
15