Майский «Огонек» 1953 года с траурным портретом Сталина на обложке почему-то долго хранился в ящике отцовского стола. Во время одного из переездов куда-то исчез.
22
Был у меня знакомый прозаик (довольно неплохой, кстати, потом он все-таки спился и постепенно куда-то исчез), который провел детство в деревне в Тверской области. Детство его, как и мое, пришлось на 1950–1960-е годы.
Когда я в его присутствии стал что-то вспоминать о детских радиопередачах времен нашего с ним общего раннего детства, он сказал: «Да ты о чем вообще говоришь? Не было у нас никакого радио». — «Как это?» — недоуменно спросил я. «Да так! — сказал он. — Не было, и все. У нас там и электричество появилось только в середине 1960‐х годов».
23
С физикой в школе у меня было неважно. То есть даже не неважно, а просто очень плохо. А физичка Эльвира Васильевна почему-то относилась ко мне хорошо и ангельски снисходила к полной моей невосприимчивости к своему предмету. На уроках физики я попросту читал какую-нибудь книжку, держа ее под партой, а Эльвира Васильевна это, разумеется, видела, но виду не подавала. И я всегда имел у нее твердую надежную тройку.
В какой-то момент настало время сдавать выпускные экзамены. Пришлось сдавать и физику. А на экзамене всегда присутствовала так называемая комиссия, то есть учителя из других классов, а иногда даже и директор.
Я вытянул билет. Первым вопросом не помню, что было. А второй вопрос был практическим. То есть нужно было из предложенных деталек и проводков собрать детекторный приемник.
Я обреченно сел за парту, повертел в руках все эти непонятные штуки и наконец в пароксизме идиотического вдохновения стал сомнамбулически соединять что-то с чем-то, в результате чего у меня получилось что-то.
«Я собрал», — сказал я дрожащим голосом. Эльвира Васильевна быстро подошла ко мне, посмотрела на плоды моих инженерных усилий и громко, чтобы услышала комиссия, сказала: «Молодец! Правильно!»
Эта похвала настолько меня взбодрила, что я зачем-то решил испытать это чудо техники, для чего напялил на себя наушники и стал нажимать какие-то кнопки. Не услышав ничего, даже характерного треска, а просто ничего, я зачем-то произнес: «А почему-то ничего не слышно». Эльвира Васильевна, мгновенно покрывшись багровыми пятнами, ринулась ко мне и, не разжимая зубов, прошипела: «Немедленно разбери».
Я понял и разобрал.
24
В «Крокодиле» часто изображали людей в белых масках-колпаках с прорезями для глаз. Я некоторое время считал, что это американский национальный костюм.
25
Маленький блестящий шарик ртути из разбитого термометра лежал, нервно подрагивая, на дне картонной коробки из-под печенья «Садко», а когда коробку поворачивали то так, то эдак, шарик перемещался с тревожной и суетливой мышиной пластикой, норовя при первой же возможности убежать из коробки и забиться в какую-нибудь щель в полу. Но благодаря бдительности моего старшего брата, осторожно вращавшего коробку, ему это не удалось.
26
Когда в четвертом классе я написал сочинение на тему «Как я провел выходной день», Мария Васильевна поставила мне тройку, потому что у меня оказались две ошибки. Слово «аттракцион» она исправила на «антракцион», а слово «парашют» на «парашут».
Потом она от нас ушла, потому что уехала в другой город. А в другой город она уехала, потому что, по ее словам, «вышла в замуж».
27
В 1966 году я с братом и его женой отдыхал под Севастополем. Там был хороший песчаный пляж. А в остальном местность была довольно дикая и даже несколько тревожная.
Однажды нам рассказали хозяева, у которых мы снимали комнату с верандой, что у них произошло страшное изнасилование с убийством. После короткого расследования выяснилось, что насильниками оказались два брата, работавшие спасателями на местном пляже.
Спасатели-насильники — в этом что-то есть.
Я их видел до этого — вполне с виду нормальные ребята.
28
«Будем знакомы, — сказал мне однажды в тамбуре поезда „Москва — Ленинград“ вполне добродушный, хотя и сильно нетрезвый человек, — меня зовут Сережа Есенин. Я живой! Никому не верь».