— Я только что покормила его… — словно оправдываясь, проговорила Каё, отодвигая с подбородка младенца марлевую салфетку, чтобы Томо могла рассмотреть лицо.
— Тише, тише… — укоризненно прошептала Томо, — ты же его разбудишь. — Она осторожно склонилась, всматриваясь в его черты ребёнка. Малышу было двадцать дней от роду, и у него даже бровки толком не отросли. И вообще он казался таким невинным и хрупким, что казалось, стоит лишь надавить — и его не станет. Младенческие складочки, прорезавшие лобик и щёки, придавали ему неуловимое сходство с каким-то зверьком, и всё же в этом крошечном, почти бесформенном кусочке плоти отчётливо угадывались фамильные черты Сиракава. Надбровные дуги и форма носа — такие же как у Кадзуя. А вот двойные тяжёлые складочки век — как у Такао… Да, несомненно, в этом ребёнке течёт кровь их семьи! При этой мысли Томо даже вздрогнула. Будь ребёнок Каё не от Кадзуя, а от Такао, она ни за что не отдала бы его в чужие руки. Но слишком по-разному любила она своих внуков — Такао, которого вырастила сама, и Кадзуя — плод утробы Мии…
— Похож, да? — спросила Син, намеренно избегая упоминания имени Кадзуя. Томо молча кивнула.
— Очень милый ребёнок. И у него такая чудная кожа.
Томо понимала, что с Каё разговор предстоит жёсткий, но не может же она ходить сюда бесконечно… Нужно покончить с этим раз и навсегда без лишних эмоций. Да и Каё ещё слишком юна, чтобы цепляться за младенца.
— А у меня столько молока… Что же я буду с ним делать, когда ребёночка заберут? — пролепетала Каё, и от этого сердце Томо почему-то пронзила щемящая жалость к девчонке.
Когда Томо уходила, младенец ещё спал. Она осторожно спустилась по лестнице и уже собиралась выйти на улицу, как Каё, вышедшая подать Томо пальто, заметила:
— Госпоже, кажется, нездоровится?..
— Почему ты так решила? Я что… плохо выгляжу? — спросила Томо.
— Нет, просто вы похудели… Может, мне показалось.
Каё как-то по-детски улыбнулась.
— По правде говоря, я сильно простудилась в конце года. Должно быть, ещё не оправилась после болезни… — Томо сделала паузу. — Ничего, скоро всё пройдёт. Через месяц холода должны кончиться…
Томо вышла на улицу. Син, держась рекой за решётчатую дверь, посмотрела вверх, на полоску свинцового неба:
— Какие низкие тучи. Хорошо бы вам добраться до дома, пока снег не повалил.
Томо не любила ездить на рикшах, даже когда путь предстоял долгий. Она росла, когда ещё не ходили трамваи, и очень гордилась своей выносливостью, крепкими и сильными ногами, к тому же ей была отвратительна мысль, что она постарела и больше не в состоянии делать того, что могла делать в молодости. Томо взвалила на свои плечи весь тяжкий груз управления земельными участками и доходными домами, так что крепкие ноги и физическая выносливость были для неё символом здоровья. Это помогало ей оставаться «в седле», бороться за место под солнцем — с супругом и его наложницей Сугой. В большом доме, где жили ещё Ёсихико, Суга и три служанки, не считая Юкитомо с Такао, Томо всегда играла главную скрипку. Домочадцы даже не задумывались о том, как себя чувствует Томо, — вероятно, считали её бессмертной.
Юкитомо отделывался общими фразами: «А что с ней может случиться? Наша бабушка никогда не болеет, это такой тип женщин». Внуки молча разделяли его мнение, и даже Суга, которой следовало бы проявлять заботу и участие, тоже больше сокрушалась о собственном слабом здоровье.
— Я просто завидую госпоже, она такая крепкая! — постоянно твердила она с нескрываемым укором.
И действительно, Томо за всю свою долгую жизнь ничем серьёзным не болела, однако это можно было скорей объяснить силой духа и волей к жизни. Томо просто не желала поддаваться болезням, она жаждала быть здоровой. Хотя месячные она переносила плохо и мучилась от невралгических болей, а последние лет пять-шесть с наступлением летней жары у неё отекали колени, начиналась водянка, мучила одышка. Потом жара спадала, начинал дуть свежий прохладный ветерок, — и отёки сами собой исчезали, проходила вялость. Эцуко не раз уговаривала обратиться к толковому доктору, но Томо даже слушать её не желала. Ей становилось страшно. Что скажет доктор? А вдруг окажется, что Томо больна? Тогда броня её стоицизма даст трещину, разрушит волю и тело. Томо даже представить себе не могла, что будет лежать, прикованная к постели, в одной из комнат огромного и холодного дома. Подобная перспектива приводила её в ярость.
Иногда она украдкой наблюдала за мужем, который с утра до вечера только и делал, что занимался своим здоровьем. Восседая на стуле с высокой спинкой, он без конца мерил температуру, полоскал горло, закапывал в глаза какие-то капли… Юкитомо жадно цеплялся за жизнь, словно китайские императоры, которые посылали гонцов на поиски эликсира молодости. Томо всякий раз напоминала себе, что Сиракава старше её на целых двенадцать лет. Когда ему будет восемьдесят, ей не исполнится ещё и семидесяти. Она должна продержаться. Она не должна уступить Юкитомо.