Мечта — это насос или нефтяная вышка высших прозрений. Она качает энергию залегающих глубоко в будущем, в небесах, в иных мирах аттракторов, событий, которые могут произойти, а могут и не произойти. Таким образом, через мечту мы преображаем время: как прошлое, так и будущее, а может быть, даже вносим и коррективы в вечность (ведь через горячую молитву, как учат православные старцы, можно склонить чашу весов божьего милосердия в другую сторону).
Мечта — антенна для «отсутствующего», которая настраивается на волну возможного или даже невозможного. «Так кто же может спастись? А Иисус, воззрев, сказал им: человекам это невозможно, Богу же все возможно» (Матф. 19, 25–26). Здесь мы видим, что Христос призвал нас к деятельной мечте.
Александр Блок по-своему изваял ту же мысль, в которой все насквозь провеяно образами мечты, ее острым «зиянием»:
В высокой мечте мы не просто создаем коридор для благодати, мы вызываем встречные потоки сверху и снизу, строим общее дело — с людьми, с природой, с ангелами… По мечте как по таинственной и невидимой оси человек поднимается в небо, вокруг этой оси кристаллизуется нечто нереальное, которое становится реальнее реальности, обретает плоть и кровь.
Когда разношерстные, разнокалиберные, бредущие кто куда индивидуальные мечты находят друг друга и сливаются в поток мечты соборной, коллективной, — происходит чудо. Совместные чаянья, общая песня, хоровое устремление порождают симфонические личности. И в этих симфонических мечтах все болезни и заблуждения исцеляются. Всевозможные индивидуальные блуждания исчезают, когда они складываются в длительном, вековом опыте общего дела и общей жизни, все уклоны и отклонения, шероховатости и заусенцы отшлифовываются, отваливаются. Перед великой простотой национальной мечты отступают в бессилии всякого рода сектантство и мудрования, завиральные хитрости и внешние заговоры. Мечта всенародная — это то, что проверено временем, испытано на прочность, а значит подлинно.
Существуют три фундаментальных взгляда на историчность мечты. Первый из них — традиционное мечтание о золотом веке, идеальном прошлом, неповрежденном райском времени, откуда мы выпали, как птенцы из гнезда. Здесь и мечта романтиков о высоком духе Средневековья, и идеализация домонгольской Киевской Руси, и «ретроспективная утопия» славянофилов с их обожанием московской старины, и легенды о скрывшемся под водой граде-Китеже, а также о праславянском родном величии, об утраченном гиперборейском корне. Само по себе тяготение мечты к прошлому не означает регресса. Даже Маркс писал, что все прогрессивное и революционное, когда оно приходит, рядится «в тогу седой древности». А эпоха Возрождения заявляла и, по-видимому, искренне верила, что она восстанавливает античность.
Будущее беспредметно, не оформлено, темно, а в прошлом можно отыскать некие острова мечты, идеала, который смог воплотиться. Чаще всего это мечты о невозвратном. По крайней мере, так считал Беранже, сказавший:
Другой взгляд — прогрессизм, утверждающий, что история ускоряется, время сжимается, человек успевает сорвать новые плоды познания и благодаря этому национальные и коллективные мечты могут сбываться. Идея ускорения развития была любима многими в эпоху Модерна, но в сущности ближе к оккультной, чем к инженерной мысли. В физическом плане ускорение свойственно не столько процессам развития, сколько распада. А если вся социальная система неминуемо и неуклонно ускоряется, это может кончиться только одним — грандиозной катастрофой. Получается, что у прогресса есть изнанка, есть свой потолок, после достижения которого ускорение необходимо тормозить или поворачивать вспять. По этому поводу вспоминается скорбно-ернические, но не лишенные здравого смысла строки побасенки: