Ширх. Из кнутовища вылезло лезвие, которое Дейна аккуратно обтёрла лопушком и исподлобья, с намёком уставилась на оторопевших мужиков. Мокрый ворот зашевелился, и наружу, шипя, высунулся уж. Он впечатли парочку куда больше, и мужики с воплями бросились прочь.
— Чевой тут? — в окно высунулась тётка Вала. — Ах вы, пьяни беспутные! — взорвалась она. — Кобели плешивые! Да чтоб Божиня на вас гнилую болезнь наслала! Дивонька, не смей и слово молвить с этими беспутниками! — увидев в руках Дейны кнут — лезвие та успела спрятать, — баба воодушевилась ещё больше. — Стегать их надо было до язв кровяных, чтоб шкура лохмотьями висела! А ты-то! — возмущённый возглас достался соседским кустам. — Неужто не могла девку упредить, а скотов этих коромыслом отвадить?
Из кустов высунулась щекастая женская голова.
— Да я тока пришла! — зачастила соседка. — Вой услышала и выскочила прям в исподнем!
— Да я твой зад ещё намедни приметила! Люди, чего деется-то?! — ещё громче завопила тётка Вала. — Честной девке уже и обмыться за своим забором нельзя, как приползает сволота глазастая!
Захлопали двери и калитки. Послышался зычный мужской голос:
— Куда они убёгли?
— Да до дому!
— Девки по вечеру жалились, что они опять по кустам за купанием погляд устроили.
— Чего?!
— Да, Мася твоя тож папаше плакалась, а тебе побоялась. Убьёшь же!
— Да и убью! Я скляд этих подожгу!
— Деревню всю спалишь, дурень!
— Дивонька, да ты заходи, — устроив переполох во всей деревне, тётка Вала мгновенно успокоилась и подобрела. — Простынет яишенка.
Дейна набрала воды, подобрала сброшенные куртку и рясу и вернулась в дом. Тётка Вала уже придвинула стол ближе к кровати и установила дымящуюся и шкворчащую сковороду, от которой разносился одуряющий запах поджаренных шкварок и лука. Рядом ломтями лежал ржаной хлеб и стоял горшок с варёной и холодной картошкой.
Ссадаши встретил хранительницу недовольным взглядом, обещающим большие неприятности. Дейна не впечатлилась.
— Ложку держать можете?
Наг сумел поднять руку до стола и даже сомкнуть дрожащие пальцы на ложке. Но она так тряслась, что Дейна, не слушая разъярённое шипение, забрала её и присела рядом.
— Надо есть. Господин, — женщина перешла на шёпот, — вы же хотите избавиться от моей заботы? Ну так поправляйтесь быстрее.
И ложкой отшкрябнула от сковороды побольше яичницы и шкварок. Ссадаши неохотно открыл рот. После отравления, конечно, следовало бы поесть что-то более лёгкое, но чем угостили, тому и рады.
Пока Дейна кормила своего капризного господина, тётка Вала хозяйственно подобрала брошенную на скамью курту, подивилась хитрому крою и укоризненно подцепила ногтем засохшую грязь. Затем подняла рясу и, встряхнув её, недоумённо нахмурила брови.
— А чёй-то такое знакомое…
Дейна через плечо посмотрела на неё и мысленно охнула. Рясы жрецов Богини-Матери везде были одинаковы.
— Да это господина, — Дейна ткнула ложкой в сомкнувшиеся губы нага. — Испачкалась и промокла, так что я её сняла.
Несколько секунд тётка тупо пялилась на тряпку, а затем охнула, прижала её к груди и широко раскрытыми глазами уставилась на гостя.
— Мать-Божиня! Да как же я так… без почтения… Ох, стыд-то какой…
Женщина засуетилась, всплеснула руками и бросилась на колени перед кроватью.
— Господин… Отец, простите дуру, не признала по лицу! Да и как признать! Стыд, но жреца видим по разу в год. За тридцать вёрст ездим!
— Стыд твой пустой, дочь моя.
Дейна изумлённо захлопала глазами. Перевоплощение было мгновенным!
Ссадаши смотрел на коленопреклонённую женщину спокойно, с благостной улыбкой на устах. Протянув руку, он тонкими дрожащими пальцами очертил на её лице благословляющий знак.
— Ты помогла мне в беде, дала нам приют.
— Так из-за сребролюбия-то дала…
— Богиня награждает людей за труды их. Да и душа у тебя чистая и искренняя, а за те грехи, что есть, та сама себя в тайне ругаешь и каешься.
Тётка Вала растроганно заморгала.
— Так и есть! В нутро смотрите, отец! Ох, вам же худо! — спохватилась она. — А я терзаю вас. Молочка сейчас принесу. И мёду! Мёду! Мёд хорош при любой хвори! Богиня вас не оставит, а я подмогу в божеской милости. И как же вас угораздило?
— Ездил с поручением от столичного храма и на обратном пути по незнанию ягод ядовитых отведал. Благо не один был, а то пришлось бы Богине принять меня до срока.
— И то прав… — тётка посмотрела на Дейну и осеклась.
— Хранительница моя, отряженная от храма.
— Так женщина же…
— Увы, наёмники грешат много в пути, — Ссадаши печально вздохнул. — Пьют, кутят, с ветренными неверную связь имеют… Беспокойства много от них. То ли женщина-хранитель. С вином не балует и господина своего неверными связями не порочит.
— И то верно, — расцвела тётка. — А наш-то жрец… который за тридцать вёрст… от баб шарахается. Вот я и…
— Ну, дочь моя, — Ссадаши улыбнулся ей с ласковым укором, — ежели бы нам было воспрещено вовсе общение с вами иметь, то как благословения давать? Жрец должен держать своё тело в чистоте, а если для того ему нужно сторониться женщин, то значит мысли его грязны.