Я вышла на площадь с Пьяцетты деи Леончини, и она вся раскрылась передо мной. Длинный, залитый лунным светом бальный зал с парадными дверями, обрамленными куполами базилики. Стены — грандиозные арки Прокураций, выписанные тенями на белом холсте. Каменный паркет мостовой, отшлифованный дождями, водами лагуны и тысячами лет непрерывного танца ног: рыбаков и куртизанок, белогрудых аристократок, дряхлых дожей и голодных детей, завоевателей и королей. По площади бродили всего несколько пар, да на свежем воздухе возле «Квадри» много клиентов за столиками. От «Флориана» доносилась музыка: «Раммштайн», «Венская кровь», и две немолодые пары отплясывали, никого не стесняясь. Я села за столик недалеко от них, заказала американо и наслаждалась, пока никто не приземлился рядом, натанцевавшись, или паче чаяния не заиграл на скрипке. Я оставила на столе лиры, чтобы не тревожить официантов, сбившихся в кучу и прикуривающих друг у друга. Путь назад, в маленькую, страшноватенькую комнатку, выходящую на Соттопортего де ле Аква виделся неотчетливо, но — несколько неправильных поворотов на тихие калле, и я нашла гостиницу Фиореллы.
А потом я впервые приехала на Торчелло, бродила по пояс в траве и отдыхала в отражениях седьмого века, отбрасываемых Санта-Марией дель Ассунта. В беседке остерии «Понте дель Дьяволо» официант с напомаженными волосами, разделенными на прямой пробор, в оранжево-розовом шелковом шейном платке накормил меня ризотто с молодыми побегами хмеля.
— И мы отправились туда сразу после твоего возвращения, — заключил Фернандо.