Я присмотрелся повнимательнее. То, что я принял за надменность выражения, было впалостью щёк. Мелькнула мысль, что Тирону должно быть не меньше пятидесяти. Выглядел он ничуть не моложе. Седины в тёмных вьющихся волосах было больше, чем показалось мне с первого взгляда, и на макушке волосы заметно поредели. В глубине глаз до сих пор горели искорки мальчишеского энтузиазма; но в свете от жаровни глаза блестели, как у того, кто перенёс тяжёлый недуг. И в то же время он выглядел, как человек, который в ладу с собой и со всем миром и доволен своим местом в этой жизни. А собственно, почему бы и нет. Юный раб, который много лет назад постучался в мой дом по поручению своего никому не известного господина, сделался свободным гражданином, правой рукой величайшего из живущих ораторов. Путешествуя вместе с Цицероном, он повидал мир и встречал великих людей. В консульство Цицерона он помогал ему управлять республикой. Он был знаменит и сам по себе – тем, что разработал систему скорописи, позволявшей записывать речь говорящего со скоростью её произнесения; и теперь любой писарь в сенате обязан был владеть скорописью Тирона.
- Тирон, зачем ты пришёл?
- По поручению Цицерона, разумеется.
- Он мог бы придти и сам.
- Цицерон предпочитает не выходить из дому.
- Я тоже. Что ему могло от меня понадобиться?
- Он скажет тебе сам.
- Он не может думать, что я соглашусь ему помочь.
- Ты ведь даже не знаешь, чего он хочет.
- Да чего бы ни хотел. За то, что когда-то он помог мне доказать своё право на то имение в Этрурии, я расплатился с ним с лихвой. С тех пор, скажу тебе откровенно, Цицерон падал в моём мнении всё ниже и ниже. О, я прекрасно понимаю, что моё мнение для него ровным счётом ничего значит; но оно значит для меня. У меня, знаешь ли, свои принципы, пусть даже и не слишком возвышенные. И я не собираюсь бежать стремглав на зов Цицерона просто потому, что я ему понадобился.
Тирон выслушал меня, не меняя выражения лица. Почему-то меня это огорчило. Я ждал, что он нахмурится, покачает головой или начнёт спорить, но он лишь сказал.
- Ты неправ. Гордиан. Ты неверно судишь о Цицероне. О нём многие неверно судят. Раньше я не понимал, как такое может быть. Потом понял. Это ведь я работаю и нахожусь рядом с ним всё время с самого начала его карьеры. Я понимаю каждую его мысль, каждый нюанс. Другим повезло меньше. – Он спокойно взглянул мне в лицо. – Пойдём?
Я едва не рассмеялся.
- Тирон, да ты меня слушал?
Его лицо стало суровым.
- Я видел тебя вчера, когда ты смотрел с крыши, как горят здания на Форуме. Что ты тогда чувствовал? Что это ужасно, верно? А вот те, кто это устроил, так не думали. Они плясали от счастья. Говори о Цицероне, что хочешь, но когда доходит до главного, вы с ним на одной стороне. Ты знаешь, что этой ночью они пытались сжечь дом Милона?
- Слышал.
- Запросто мог загореться весь Палатин. Ты понимаешь, что на месте этой комнаты, в которой мы сидим, сейчас могло быть пепелище?
Я внимательно посмотрел на него и вздохнул.
- А ты и вправду больше не раб, Тирон. Ты рассуждаешь, как свободный человек, и запугиваешь, как римлянин.
Тирон едва не прикусил губу, сдерживая улыбку.
- Я теперь и есть римлянин, Гордиан. Такой же, как ты.
- И как Цицерон?
Тирон, не сдержавшись, улыбнулся.
- Ну, может, не совсем такой, как Цицерон.
- Что ему от меня нужно?
- В городе пожар. Я не про Форум сейчас. Другой, более опасный пожар. Он грозит уничтожить всё, что нам дорого. И Цицерон хочет, чтобы ты помог передавать вёдра с водой. Ты ведь понимаешь, о чём я. – Он подался ко мне, и лицо его стало серьёзным. - Есть люди, которые поджигают. И есть те, кто тушит пожары. Мы оба с тобой знаем, к какой категории ты принадлежишь. И что с того, что тебе не нравится человек, которому ты передаешь вёдра? Главное – потушить пожар.
Я подозвал стоявшего в углу Белбо.
- Принеси наши плащи. И скажи Бетесде, что я ухожу по делу.
Тирон улыбнулся.
Едва мы шагнули за порог, ждавшие у дверей телохранители окружили нас плотным кольцом. Но предосторожность оказалась излишней: на всём коротком пути к дому Цицерона мы не встретили ни души. Даже окна в домах были наглухо закрыты ставнями.
Бывать в новом доме Цицерона мне не ещё не доводилось. Прежний дом был сожжён без малого пять лет назад – в тот год Клодию удалось добиться изгнания Цицерона, и клодиане отпраздновали таким образом победу своего лидера. Я видел пожар со своей крыши. Когда же, ввернувшись из изгнания шестнадцать месяцев спустя, Цицерон надумал выстроить на месте сожжённого дома новый, Клодий стал чинить ему препоны, как только мог, заявляя, что земля конфискована республикой и предназначена для религиозных целей. Цицерон же утверждал, что конфискация была незаконной, и что имело место вопиющее нарушение прав римского гражданина. Словом, оба проявили себя в полном блеске ораторского искусства. То была одна из самых горячих и одна из самых неприглядных их полемик. Победа осталось за Цицероном, и дом был отстроен.
Что ж, подумал я, переступая порог, этому дому Клодий угрожать уже не будет.