«Мне необходимо… извлечь некоторые образцы. Я открою его рот и глаза, чтобы увидеть, что внутри. Зрелище не из приятных, но лицо не будет обезображено. Мне нужно установить некоторые факты, чтобы иметь возможность расследовать причины смерти».
Он побледнел еще больше, прикрыл рот платком и слабо кивнул.
«Возможно, я смогу восстановить его черты, – добавил я, чтобы хоть как-то облегчить его боль. – У вас должна быть возможность похоронить его по всем обычаям, без каких-либо напоминаний о том, как именно он умер».
Я повернулся к телу. Легче всего было бы сломать ему челюсть, но я только что пообещал его отцу сохранить достойный вид для похорон. Из ножен моего кинжала я достал пару миниатюрных тонких лезвий, которые хранились в специальных отделениях из твердой кожи. Я провел пальцами по его челюсти в направлении ушей, ощущая напряжение мускулатуры. Под ухом, в точке ослабления напряжения, где мышцы крепятся к кости, я приставил одно из маленьких лезвий под углом и аккуратно вонзил его при помощи рукоятки моего кинжала. Под лезвием можно было почувствовать движение сухожилий. Лицо перекосилось – половина его расслабилась, а половина все еще оставалась застывшей в гримасе ужаса, будто перед смертью он внезапно сошел с ума. Когда я повторил эту процедуру с другой стороны, вся челюсть расслабилась.
Я открутил верхушку рукоятки кинжала и извлек плотный сверток. Аккуратно развернув его, я достал заостренную лучину из светлого дерева. Ею я проколол себе палец и положил лучину окровавленной стороной себе в рот.
Я был готов к тому, что должно было произойти, поэтому повернулся так, чтобы за моей спиной отцу не было видно головы сына. Положив руки на его челюсть, я надавил большими пальцами на подбородок и с силой открыл его рот. Деревянную лучину из моего рта я протолкнул как можно дальше ему в горло окровавленным краем вперед. Из его рта вырвалось ядовитое облако зловонных бледно-черных испарений. Я закрыл глаза, задержал дыхание и отклонился назад, чтобы защитить лицо. Было слышно, как кто-то поспешил к выходу и кого-то вырвало. Я ни с чем не мог спутать эти бурлящие, клокочущие, плавящиеся звуки и зловонный запах разлагающейся плоти. Деревянная лучина почернела от соприкосновения с его пищеводом. Я подошел чуть ближе к окну и увидел, что Корпио едва стоит на ногах, опираясь о дверной проем, Тифей стоит на коленях в саду, а приказчик куда-то исчез. Должен сказать, что Корпио справился лучше, чем я ожидал.
После извлечения лезвия из уже расслабленной челюсти я приступил к глазам. Вся сложность состояла в том, чтобы разжать их, не оставляя слишком видимых следов. Мы всегда смотрим человеку в глаза, чтобы установить с ним связь, прочувствовать его сущность. Глаза человека могут многое рассказать о нем без единого слова. Мы влюбляемся от одного только взгляда; и поэты уже неоднократно описали все это куда лучше меня.
Однако то, что я увидел за веками Кэзо, когда мне, наконец, удалось поднять их, явно не имело никакого отношения к чему-либо человеческому. Вначале я увидел лишь желтоватые глазные яблоки, но, вернув их в нормальное положение, я не заметил и следа от радужной оболочки, – только красный шестиугольник, очерченный черной линией. Я позволил яблокам закатиться назад, а векам – закрыться. Так, пожалуй, будет лучше.
Оставалось последнее. Я повернулся так, чтобы наблюдателям не было видно моих действий, поскольку то, что я собирался сделать, было
«Если вам удастся продать это, я готов оплатить шикарные похороны, – сказал я, – однако вряд ли найдется покупатель. Очевидно, что это продукт некромантии».
Глава II
Неспешно прогуливаясь вниз по склону, я продумывал свои следующие действия. Приближаясь к гавани, я почувствовал голодное урчание в животе и понял, что время уже близилось к обеду. Остановившись возле придорожной палатки, я купил кальмара на шпажке, обжаренного в чесноке и специях.
После того как Корпио в достаточной степени оправился после увиденного и мог самостоятельно ходить, мы вернулись в его кабинет и на двоих распили кувшин вина, не разбавляя его водой.