— Тебе нечего сказать, — заявил я. — Потому ты будешь слушать! И внимательно: повторять ведь я не намерен. По уму если, так я должен разнести всю вашу шайку в неопределяемую труху и памяти о ней не оставить, но мне в целом без разницы. Вы слишком боялись последствий, чтобы действовать разумно, и кто же станет принимать во внимание точку зрения трусов? Трещите и дальше громкими лозунгами, моего слуха они не достигнут.
— Твоё преступление не перестаёт быть таковым, и рано или поздно…
— Да, я повёл себя неосмотрительно и нарушил правильный порядок вещей, но в человеческое тело вы ведь упекли меня не за это. Вам не по нутру приходился мой независимый нрав.
— А кому он будет по сердцу, если могущество ты употребляешь на скверные дела и гордыней подпираешь крышу вселенной?
Его ненависть кипела как кислота на извести и пахла так же едко, но в ней я уловил подлинность. Джон Доу честно считал, что поступает правильно. Красивые черты, смятые болью и потому не столь совершенные, как прежде, показались мне почти человеческими.
— Знаешь, — сказал я спокойно, — вам следовало только попросить меня восстановить порядок и не пришлось бы унижаться, издеваясь над сильным.
— Скажешь ещё умолять? — выплюнул он. — Чтобы услышать в ответ высокомерный посыл? Никому и в голову не пришло…
— Что ходатайствовать и не надо? — ядовито уточнил я. — Поверь, сколько бы ни было во мне зла, я знаю ему меру и начал постепенно исправлять то, что совершил, но тут налетели вы со своей моралью и всё испортили! Почему по-твоему развитие вселенной пошло по двум дорожкам? Не говори только, что вы могли такое задумать и совершить — не с вашим всеобъемлющим ничтожеством посягать на действительно серьёзные вещи. Ещё немного, и я закончил бы восстановление попранного мира легко и просто. Но вмешались силы добра, и в итоге всем разумным существам пришлось страдать лишнюю тысячу лет.
Он молчал, кажется, до него начало доходить. Глупые пылкие чувства не мешали, как видно, трезво мыслить.
— Ты это устроил?
— Конечно, я. И когда вы недавно меня потеряли, я не видами чужих планет любовался, а завершал начатое. По мере оставленных мне скудных сил. Да я не понимал толком, что делаю, был слаб и немощен в человечьем обличии, но всё равно справился с задачей и теперь осталось наложить последний штрих, а затем порядок двинется путём гармонии. Мир переиграет себя в очередной раз, но никто ничего не заметит. Даже вы, идиоты!
— Нет! — воскликнул он.
Я не понял, что Джон Доу имел в виду, но из одной только строптивости торжественно ответил:
— Да!
Джон Доу вскрикнул — по собственной инициативе или я ненароком сильнее прижал рёбра, но разбираться стало уже неинтересно. Я позволил ему выползти из-под моей карающей ступни. Грязноватой, надо признать, но так месть выглядела даже слаще.
Он поднялся на ноги. Хотел перекинуться в родной облик (я уловил знакомую вибрацию), но не рискнул. Сомневаюсь, что он понимал, где находится. Я читал все слои его растерянности, как раскрытую книгу. Прежнее могущество вернулось ко мне полностью, но я ещё толком не разобрался в нём, ловил жадно потоки, оценивал их и восторгался собственным всесилием.
— Чего ты добиваешься? — спросил он, решив, как видно, что поддерживать разговор безопаснее. — Пытаясь, как ты выражаешься, исправить причинённое зло, ты изуродовал эту часть вселенной ещё больше.
Мне стало смешно: кто бы попрекал?
— Послушай, на всю голову отмороженный ублюдок! — ответил я, не стесняясь демонстрировать презрение. — Вы лишили меня возможности делать моё дело как следует, а теперь недовольны, что я продолжал бороться так, как мне было по силам. Вы, палачи проклятые, гордились своим правом истязать поверженного бога, но не потрудились посмотреть дальше своего носа. Вы ничего полезного не совершили сами, да и вряд ли на это способны: а то я не знаю теперь суть ваших пресловутых небес! Я горевал о том, что скинут с них, тогда как на деле стоило радоваться, что нахожусь достаточно далеко от лицемерной святости. Ожиревшие в своём мнимом величии уройки — вот вы кто! И это я ещё не пустил в ход все человеческие слова, которые выучил!
Он дулся от злости. Повреждения, которые я причинил, стёрлись с ангельской личины, но симпатичнее она определённо не стала. Ему бы присмиреть, заткнуться и подождать, когда я за ненадобностью выкину прочь из моего собственного уголка мирозданья, но он справился с естественным страхом. Я видел, как ворочаются внутри его душонки взаимоисключающие побуждения.
— Нет! — сказал этот упрямец, и я его слегка зауважал. Самую чуточку — не больше. — Ты искалечил мир, таким он и остался. Думаешь, я не ощущаю реальности, хоть ты и затащил в свою нору? Всё осталось прежним! Ты, высокомерный лжец, проклятый бес времени!
Оба мы, похоже, не без успеха учили человеческий язык, но я ничуть не обиделся. Я улыбнулся, демонстрируя вполне приличные зубы.