— Осмотр помещения, где произошло ограбление, обязателен, Константин, и необходим. Да не просто глянуть надо, а все тщательно осмотреть — все трещинки на окнах, все дверные ручки, каждую половицу, каждый уголок у стола. Мало ли зацепился вор за этот уголок, нитка повиснет. По нитке-то и найдем его. И весь дом надо обойти, и траву обшарить, и окрестности тоже, расспросить соседей на предмет — не видели ли посторонних. Приметы иногда укажут, а по приметам, бывало, я сразу же шел на квартиру к вору и добрецо отыскивал. И тут вот, в конторе этой, догадался я чья работа. Чесаный так работает. Чистюля, аккуратный вор. Все ящики закроет, все стулья на место поставит, замки запрет. Окно тоже прикроет. Все чин-чином, чтобы не сразу его хватились. Догадался я что он, ну, а ведь доказать надо было. Может и не он, гастролер какой. Или Нинка-Зазноба. В февральскую революцию арестовал я ее как-то тоже на вокзале — запомнилась ее спина с узенькими лопаточками, худа уж больно коза, прямо дальше некуда, на чем только и держится. Да и лохмы приметны. Глянул — и карточки не надо…
Дома уже, на крыльце, позевывая, продолжал поучать:
— Запоминай и ты, Константин. Как ходит преступник, как он ест, как моргает глазами, как шмыгает носом, как сморкается, даже как мочится. Потому что коль рецидивист — будешь не раз встречаться с ним. Посадишь его в тюрьму, а он через пару лет опять появится в городе. Опять надо будет ловить его за какую-нибудь проделку. Вот одного я, например, взял по прибаутке. Любил повторять: «как подобает». И вот однажды слышу в трамвае «как подобает» кто-то говорит. Вроде бы голос и прибаутка Соколова — был такой рецидивист, А обличье другое. Шляпа, усы, борода — что поп. Ну, подошел я и говорю: «Добрый день, Колюка. Уж больно красиво ты оделся». Тот и глаза вылупил и рот растопырил, что крокодил. Да как хоть вы, Семен Карпович? А так вот… По языку, не звонил бы без пользы…
Щурил глаза, был похож сейчас на доброго мужика из Фандеково, безобидного, слабенького… Только когда надо рождалась в Семене Карповиче кошачья ловкость. Умел он ударить в «больное» место, перебросить через себя, увернуться от ножа или кастета, подставить «ножку»… И день за днем все больше привязывался Костя к старому агенту. Ходить стал как и он — пружинисто, выставляя вперед плечи, готовый при случае, кинуться на сторону или упасть. Разговаривал с арестованными на его манер: «хватит мне егозить дурочку», «ты у меня поговоришь в каталажке», «а ну, выворачивай карманы, шельма». Посмеивался Семен Карпович, одобрительно похлопывал Костю по плечу:
— Молодец, Константин, добрым сыщиком будешь, по всему видно.
Но вот Яров, оказывается, был другого мнения. Однажды столкнулся с ним в коридоре, остановил:
— Погоди-ка, Пахомов, — заговорил хмурясь, покусывая нервно губы. — Дошли до меня частные сведения, что круты вы с арестованными. Ругаете их на чем свет стоит, да по шеям даете…
— Это вы если насчет Нинки-Зазнобы, — стал оправдываться Костя, — так она сама нас по-матерно и идти не хотела.
— Агент советского уголовного розыска должен быть на голову выше задержанного по подозрению. А вы на мат матом. Где же им тогда учиться культуре — раз тут и там руганью.
И не стал больше слушать объяснения Кости, ушел торопливо. А через день забелел на доске, в коридоре, очередной приказ. Подойдя, из-за спин Канарина и Семена Карповича, прочел:
«Предписываю всем служащим вверенного мне управления во время исполнения своих служебных обязанностей относиться корректно с посетителями и арестованными и чтобы в обращении с ними не имелось следов старых полицейских выходок. Предупреждаю, что в случае обнаружения подобного образа действия, виновный будет арестовываться на месте и предаваться самому суровому наказанию по всем строгостям военно-революционного времени»…
Канарин ничего не сказал, просто отошел. Семен Карпович оглянулся на Костю, заметил его покрасневшее от стыда лицо и с ненавистью сплюнул.
11