— Когда его грудь была буквально изрешечена пулями, бойца отнесли в укрытие. Все понимали, что рана смертельна, но когда его спрашивали: «Очень сильно они тебя?» — он спокойно отвечал: «Да нет, пустяки». До слез потрясло меня и мужественное поведение его вдовы. Когда она узнала о гибели мужа, то с удивительной твердостью заявила: «Я его очень любила, и мне сейчас страшно тяжело, но меня поддерживает мысль, что он умер, сражаясь за Родину».
Побывав в штабе 115–го батальона, мы беседовали с лейтенантами Саэнсом и Паэсом, а также с бойцом Роландо Кесадой. Эти трое от имени своих товарищей взялись рассказать о том, как их батальон шел из Йагуарамас к Плая—Хирон под командованием Фиделя Кастро.
— Мы горды, — сказал Кесада, — тем, что огнем своих минометов поддержали атаку на Плая—Хирон и что во главе нашего батальона шел сам Фидель Кастро. Это было наше боевое крещение. Действия подразделений народной милиции и Повстанческой армии были безупречными. Там, под Плая—Хирон, мы доказали, что каждый из нас — частица народа, спаянного революцией.
Эмилио Комас Парет
Пулеметчик
«Я представлял, что это тяжело, но не настолько. Одно дело, когда такое видишь в кино, и другое — когда, как сейчас, знаешь, что в любой момент у тебя может кончиться лента с патронами. Горацио ранили, когда он пытался укрыться за стволом уверо.[32]
Мангровые деревья такие колючие, что напоминают подушку для булавок, к тому же я лежу животом на кривом мангровом корне, который мне мешает хорошо закрепиться. Вот это, должно быть, стреляет крупнокалиберный пулемет. Прямо корчует мангровые заросли! Если Горацио ранили из такого пулемета — плохи дела. Эти идиоты все время пускают сигнальные ракеты, и кажется, что идет гулянье и жгут бенгальские огни, но никого не видно».…«И на войну солдат отправляется не умирать. На войну солдат идет, чтобы жить, а чтобы жить, необходимо убивать…» — сказал старший лейтенант, прежде чем дать приказ к погрузке. Они поднимались на борт по порядку, рассаживаясь в линию вдоль проходов, как люди, знающие толк в морских делах. Задание было опасным: нужно было углубиться в район островков и вести наблюдение за возможным передвижением врага. Люди оберегали винтовки, как дети — новые игрушки. Позади оставалась прибрежная полоса. Южный берег был уже отчетливо виден. Две встретившиеся стаи чаек что—то прокричали одна другой. Человек потянулся, стараясь размять занемевшее тело, и стал думать о своем народе…
«С каждым разом я все ближе слышу этот проклятый пулемет, огонь которого разносит дерево в щепки. Горацио, кажется, мертв или тяжело ранен. Старший лейтенант окликал его три раза, но он не отвечает. Может быть, он не слышит окликов из—за пулеметной трескотни? Отсюда я вижу только его берет. Теперь летят самолеты. Это уже безобразие. Может быть, это наши? Они сбрасывают что—то, напоминающее медуз во время шторма. Парашюты! Это парашюты «гусанос», наши ведь не прыгают с парашютами. Ну что же, только приземлитесь, я вам задам жару! Старший лейтенант что—то кричит, но я его не слышу. Вон подползают трое «пятнистых». Мне так хочется дать по ним хорошую очередь, но, так как я не уверен, что не промахнусь, я выжидаю. Похоже, они собираются добить Горацио. Они тянут его к себе, и теперь я вижу его полностью. У него вся рубашка красная. Получайте же, сукины дети! Кажется, я достал одного. Старший лейтенант говорит что—то непонятное. Сейчас главное — прижать этих мерзавцев к земле. Когда строчат такие пулеметы, как мой, не каждый сунется!»
Островки были покрыты редкой и чахлой растительностью, как обычно на юге. Люди смотрели на однообразный пейзаж, а там, вдали, с наветренного борта, виднелись огни. Не Сьенфуэгос ли это? Туча москитов измучила людей. Ночное море напоминало черную блестящую ткань, которую расстелили до самых вершин холмов. Уже давно человек заметил над реей какие—то странные разноцветные огни, которые поднимались и опускались, освещая все вокруг. Только он мог видеть их со своего места, и он сразу понял, что происходит. Поэтому он дал себе время немного подумать над тем, что предстоит сделать, прежде чем поднимать тревогу.