большого значения, потому что басмаческое и вообще национальное
движение в Средней Азии были уже обречены.
На чем мы задержимся – так это на решении о том, что лично Ахмет-
Заки Валидов должен ехать за границу, чтобы довести до мирового
общественного мнения информацию о советском угнетении
среднеазиатов. С моей личной точки зрения это прежде всего говорило о
том, что сам наш герой все уже понял и на успех в Туркестане больше не
надеется. Действительно, дело шло к тому, что на политической арене
Планировалось, что он поедет вместе с женой через Ашхабад и
персидскую границу. 12 февраля уже в Туркмении он получил письмо от
советского наместника Туркестана Рудзутака о том, что: «Валидов
прощен Центральным Комитетом партии. Если желает, пусть
незамедлительно встретится с Рудзутаком». Там говорилось также, что
«Если не хотите вернуться на родину, я мог бы взять на себя заботы по
Вашему выезду за рубеж в желаемую Вами страну». Странная переписка
между подпольным вождем басмачей и официальным руководителем
всей Средней Азии.
208
Надежду на примирение Валидова с Советской властью питал и его
старый приятель татарский коммунист Мирсаид Султангалиев, который
в 1923 году, находясь в тюрьме ГПУ, писал: «Кто же такой 3. Валидов и
какое отношение я имею к нему? Я перебрал в голове все факты и
пришел к следующему выводу: 3. Валидов — один из тех «самородков», которые создаются лишь веками, человек без цельного воспитания и
законченного образования, он все же сумел во время революции встать
во главе национально-освободительного движения целой народности. Я
думал, в случае выражения 3. Валидовым согласия перейти на сторону
Советской власти (в это время он примкнул к басмаческому движению) и
искренне раскаяться, пойти к тов. Сталину и выпросить у него прощения
этому заблудшему не по своей вине человеку. Вот те психологические
моменты, которые заставили меня в одну из моих бессонных ночей
встать с постели и написать дрожащей рукой: «...
Ахмет-Заки отнесся с сомнением к желанию Советов все простить и
забыть. Очевидно, он просто боялся, что его заманят, чтобы прикончить.
Рудзутаку он ответил старой поговоркой: ««Мусульманин не будет
повторно совать палец в дыру, где однажды его ужалила змея». А Ленину
написал большое письмо с упреками, где вспоминал ленинские слова о
договоре Башреспублики с Центром: «Наше с вами соглашение — лишь
клочок бумаги». По поводу присоединения Уфимской губернии к
автономии он написал: «… вы «Уфимскую губернию присоединили к
Башкортостану», на деле эта лукавая мера означает не что иное, как
присоединение Башкортостана к Уфимской губернии». Заканчивалось
это письмо просьбой: «У меня есть к Вам единственная просьба: прошу
разрешить выехать в Германию моей супруге Нафисе, так как она по
беременности завтра не сможет следовать со мной в Иран».
Надо сказать, что из этого ничего не вышло. У Ленина, в принципе, были
какие-то человеческие черты. Вспомним, хотя бы, его личную помощь
Юлию Мартову в отъезде из Советской России. Но, во-первых, тут на
дворе был февраль 1923 года. Ильич тяжело болеет, уже в мае он уедет в
Горки постепенно умирать. Видел ли он валидовское письмо вообще? А
во-вторых, Юлий был его старым приятелем, они вместе работали еще в
Петербурге во времена Союза борьбы за освобождение рабочего класса.
А тут речь идет о жене какого-то башкирского местного вождя. Ну, а
Сталин, разумеется, не обсуждал и вопрос о том, чтобы отпустить
находящуюся в его руках жену человека, написавшего ему такое
обличительное письмо, как Валидов из Петровска. Это уже с тех времен
был тот властитель, который со временем создаст АЛЖИР –
Акмолинский лагерь жен изменников родины, куда отправит многих
своих старых знакомых и приятельниц.
Ахмет-Заки написал также большое письмо своим единомышленникам, остающимся в Советской России, где признался: «Нынешний уровень
209
нашего движения, то есть борьба на уровне областей за достижение
уступок со стороны Советов, не дали желаемых результатов. Сейчас
нация напоминает овцу, попавшую в волчьи зубы». Он отговаривал
остающихся от продолжения вооруженной борьбы, но настаивал на
ненасильственном сопротивлении, когда Власть покушается на
нравственные и национальные ценности, обнадеживал, что когда-нибудь