Туфли, моей скрытой жизни лица:Два зияющих беззубых рта,Надвое поделенная шкура зверяС запахом мышиных гнезд.Мои брат с сестрой, умерших при рожденьи,Воплотились в васИ направляют мою жизньВсей невинностью своей непостижимой.Что мне книги,Когда в вас могу я прочитатьБиблию моей стези на этом светеИ еще о многом, что придет?Я хочу провозгласить религию,Сочиненную для вашего смиреньяСовершенного, и храм я воздвигаю,Где бы вы лишь двое были алтарем.Аскетично и по-матерински, вы терпели:Из наследия рабов, святых и каторжниковВсем своим немым терпением рождаяИстинное и единственное существо меня.
Всё новое мышление вещает об утратеИ в этом так похоже на привычное сознанье.Идея, например, что каждая подробностьСтирает яркий четкий смысл идеи общей. ДятелС лицом шута, что долбит голый мертвый стволБерезы черной, есть своим явленьемПадение трагическое из иного мираС неразделенным светом. Иль сужденье, скажем,Что нет в подлунном мире вещи ни одной,Которой соответствует терновник ежевики,Звучит элегией название явленью.Мы обсуждали это поздно ночью. Голос другаЗвучал струною горя, тон почти ворчливый.Позднее понял я,Что, рассуждая так, разрушить можно всё: и справедливость,И дерево, и волосы, и женщину, и Ты и Я.Существовала женщина, да, я ее любил,В руках сжимая маленькие плечи,Мятежно изумляясь близости чудесной,Как в жажде соли.Детства моего речушка,И острова на ней в сплетеньях красной ивы,Святая простота лодчонки наслажденья,Коса, где мы поймали крошечную рыбкуС названьем «тыквенное семечко». Одно мученье с ней.«Стремление» — мы говорим.Желание полно бескрайних далей.И то же для нее был я.И я запомнил много. Руки, режущие хлебОпасным образом. Она пораниться мечтала.Минуты были, — тело становилосьБожественным,Как слово,Дни как продолженье плоти. Нежность,Все эти пополудни, вечера,