И все же независимо от того, признаем мы или нет, что при наличии мужества, решимости и достойного лидера Венеция могла бы спасти себя от исчезновения, нас должно удивлять, что она продержалась так долго. Она не была виновата ни в одном из трех серьезных ударов, которые ей довелось пережить (открытие пути в Индию в 1498 г., неуклонное распространение власти турок в течение двух веков после падения Константинополя в 1453 г. и война, объявленная Венеции практически всей Европой, объединившейся в Камбрейскую лигу); однако любой из этих ударов мог привести ее к краху. Пережить все три – большое достижение.
Однако с начала XVI в. ее падение медленно набирало темп; изредка оно прерывалось какой-нибудь зрелищной победой или успехом, но когда дым рассеивался и радостные крики стихали, ее триумфы всегда представлялись иллюзорными, а то, что изначально провозглашали поворотной точкой в судьбе Венеции, оказывалось лишь очередным этапом движения вниз. Превозносимая победа над турками при Лепанто в 1571 г. не принесла ей ничего хорошего; завоевания Пелопоннеса Франческо Морозини в 1685 г. продержались меньше тридцати лет; а ликование, с которым венецианцы приветствовали успешные военные столкновения Анджело Эмо с берберскими пиратами в 1770-х и 1780-х гг., лишь доказывало, как сильно они нуждались в ободрении и как низко пал их моральный дух.
К тому времени стал очевидным и другой факт. Несмотря на то что культурная жизнь процветала, а экономика переживала подъемы и спады, властвующая элита была смертельно больна. Словно бы конституция – та самая чудесная конституция, которая хранила республику до тех пор, пока та не смогла похвастаться периодом непрерывной власти, длившимся дольше, чем в любом другом государстве Европы, – в конце концов износилась, а вся ее прежняя гибкость и устойчивость исчезли. Степень влияния, которым обладал, к примеру, Андреа Троно, целое поколение бывший фактическим диктатором Венеции не благодаря занимаемым постам, а исключительно из-за своего характера и личности, была бы немыслима в прежние времена – это нарушило бы ключевой принцип, за который республика всегда боролась: слишком большая власть не должна сосредоточиться в руках одного человека. Даже после смерти Троно Паоло Раньеро и его друзья склонны были править через небольшие, полуофициальные группы и фракции, некоторые члены которых могли время от времени занимать ответственные посты в коллегии или других органах власти, но не теряли влияния даже по истечении срока своих полномочий. Подобная система при всех ее недостатках не обязательно подразумевала слабое правительство, по крайней мере в краткосрочной перспективе; при наличии сильной руки у руля она даже могла способствовать более быстрому принятию решений и более решительным действиям в кризисные моменты. Но в руках посредственностей она не могла не подрывать конституционную силу государства, делая его бессильным противостоять идеологической и военной угрозе революционной философии, с одной стороны, и Наполеону Бонапарту – с другой. Так что Бонапарт, при всем его бахвальстве, не может считаться единственным человеком, ответственным за падение Венеции. Он был тем, кто нанес последний смертельный удар, однако Светлейшая республика уже была обречена. Истощенная, деморализованная и неспособная идти в ногу с меняющимся миром, она просто утратила волю к жизни.
Смерть Венеции оплакивали лишь ее граждане, да и то не все. Что же касается Европы и остальной Италии, республика умерла без единого друга. Дилетанты восхищались ее красотой, распутники стекались в нее в поисках удовольствий, но мало кто из иностранцев любил ее ради нее самой. В этом не было ничего удивительного и нового. Для внешнего мира она никогда не была особенно привлекательной. В дни величия часть ее непопулярности объяснялась завистью – к ее богатству, роскоши и превосходному географическому положению, делавшему ее неприступной для вторжения и нападения; но это еще не все. Венецианцев считали высокомерными и властолюбивыми; этого мнения особенно придерживались другие жители Италии. Венецианские купцы, хоть в целом и не бывали нечестными, но заключали кабальные сделки на немилосердных условиях. Венецианские дипломаты были обходительны, но при этом почему-то всегда казались и немного зловещими. Как нации, венецианцам не хватало тепла и страсти. Казалось, им даже неинтересно, вызывают ли они симпатию. Словом, они были холодными людьми.