Читаем Вепрь полностью

«Нет! - прочитал я в них. - Я хочу знать, что с нами троими все в порядке! И я не хочу знать, о чем ты так долго беседовал перед смертью с моим… С тем человеком! И наплевать мне на рекомендации Черенок! Я тебе верю! Только тебе!»

- Все в порядке, родная. - Я взял ее под руку и повел по коридору.

Лесничий курил, прислонившись к мотоциклу. При виде свертка в моих руках на его лице отразилось смятение.

- Что это? - Он бросил окурок в лужу и шагнул

нам навстречу.

- Тостер, - сообщил я. - Докторша прописала Анастасии Андреевне жареные гренки.

- Зачем? - У Фили отвисла челюсть, а Настя разразилась безудержным смехом.

- Хлеб - всему голова, - ответил я туманно. Обратный путь Настя все так же категорически

отказалась проделывать в люльке.

- Мне такая коляска не по душе, - объявила она, усаживаясь за Филимоном и обхватывая его мощный торс. - Мне по душе коляска с поднимающимся верхом и ручкой для катания. Цвет желательно вишневый.

- Учту, - согласился я, опускаясь в тупорылый

снаряд.

К лесничему я Настю не ревновал. Друг детства все-таки. Подпрыгивая в дребезжащей люльке на ухабах и озирая окрестности, я подвел горький итог своей медицинской практики.

Естественно, Белявскому и Паскевичу было удобнее, чтобы исследуемые объекты находились под рукой. Не концлагерь же им было устраивать из подопытных детей и не закрытую клинику с персоналом. Слухи рано или поздно просачиваются. Та или иная утечка информации неизбежна. А это не утечка из канализационной трубы. Ее потом не заделаешь и не отмоешься. Вот почему они придерживались китайской стратагемы, вычитанной мною среди прочих в дневниках Гаврилы Степановича: «Мань тянь го хай». Это значило: «Обмануть императора, дабы он переплыл море, поместив его в дом на берегу, который в действительности является замаскированной джонкой». Так называемая «стратагема публичности». На виду у всех и под крепкой легендой.

Однако решение основной головоломки, ради которой и городился весь огород, Белявскому и Паскевичу не давалось. Шли годы. Успешный эксперимент с кабаном их, конечно, окрылил. Но человек - не кабан. Подобная форма жизни для их венценосного содержания не годилась. Белявский, царь природы, упорно искал достойного принца для его последующей колонизации. Но чужая душа - потемки. Она не сдавалась сама и не сдавала «носителя», предпочитая отдать его ангелу смерти, чем выжившим из ума параноикам. Возможно, так оно все и было. В конце концов, я не врач и не священнослужитель. Я не был слушателем ни ветеринарных, ни теологических курсов. Почему после стольких попыток искусственной мутации выжил именно Захар, вряд ли мог определить и сам Белявский. Он просто шел путем исключения. Шел в буквальном смысле по трупам. Так или иначе, но теперь я надеялся, что все позади. Хотя я и прежде надеялся. Надежды мистиков питают, а те, вестимо, пролетают.

Покинув пределы города, вскоре мы уже ехали вдоль водохранилища. Лед у его берегов потемнел, местами на нем выступила вода. Я жестом попросил Филю притормозить.

- У тебя фомка есть? - спросил я, выбираясь из тряской колесницы и разминая затекшие члены.

- Кто? - не понял лесничий, далекий от воровского жаргона.

- Ну, тогда монтировка.

Монтировка у него нашлась. Прихватив сверток, я съехал по склону к застывшему водоему. Там я продолбил в тонком прибрежном льду отверстие, разрушил без сожаления излучатель и отправил его останки на дно.

- Зачем нам два тостера? - ответил я на молчаливый Филин вопрос. - У меня в Москве импортный. Тетя прислала из Америки.

- У тебя что, американцы в роду? - газуя, поинтересовался Филимон.

- У нас у всех американцы в роду!

До самых Пустырей лесничий не произнес ни слова.

<p><strong>ПОРОЗ </strong></p>

Утром шестого марта, часов около десяти, я сидел на крыльце и дочитывал мемуары Гаврилы Степановича. Яркие зарисовки быта самоедов и тонкое описание таежной природы заслуживали публикации в журнале «Вокруг света». Внешняя сторона трехлетних скитаний по зимовьям и стойбищам населявших Забайкалье племен была прописана спутником Белявского подробнее, чем обрядовые ритуалы и поверья, ради которых и терпел все лишения, связанные с кочевой жизнью, будущий академик. Если Белявский чаще якшался с шаманами, то Гаврила Степанович отдавал предпочтение молодым скотоводам и охотникам, агитируя их за новую власть. Представьте хронику подвигов Дон Кихота, изложенную его оруженосцем, и вы все поймете.

Перейти на страницу:

Похожие книги