— То были эти самые танатоиды, конечно, — сказала Клэр, — они тогда только начали заезжать к нам в округ, и если её вообще пугало, бывать там среди такого человеческого несчастья, ну так она об этом никогда и не заикалась. — С конца войны во Вьетнаме танатоидное население резко росло, поэтому дневная работа бывала всегда в Деревне Танатоидов — торговом и жилом комплексе в нескольких милях в горы от Теневого Ручья. Перед самой зарёй у здания Винляндского суда проводили сборы бригад, в потёмках урчали вхолостую тени бурых автобусов, в окнах безмолвно вывешивали разнарядки на работу и сколько платят — иными утрами Зойд туда ходил, забирался на борт, выезжал с другими новичками, все целки на здешнем рынке труда, бывшие художники или духовные паломники теперь становились чокеровщиками, официантами и официантками, упаковщиками и кассиршами в магазинах, древолазами, водителями грузовиков и плотниками по каркасам, либо устраивались на такие вот временные работы по расчистке территории, всё на службе у других, у тех, кто по-настоящему строил, продавал, покупал и спекулировал. Первым делом такая вербота выясняла, что их волосы мешают работе. Некоторые стриглись коротко, кое-кто завязывал пучками сзади или заглаживал за уши некими вопросительными знаками. Их некогда-неземные подружки собирали грязную посуду, или разносили выпивку, или занимались мускулатурой усталых лесорубов в сауне «Шангри-Ла», лучшей в округе Винляндия. Кое-кто предпочёл полуденный южный домой, остальные продолжали врубаться тут, в вечерней школе, или Винляндском общинном колледже, или университете Гумбольдта, или устраивались работать в различные федеральные, штатовые, окружные, церковные и частные благотворительные учреждения, которые были тут крупнейшими после лесодобывающих компаний нанимателями. Многие оказывались бывшими партнёрами по приходам и прежними Любовями, и за годы постепенно стали иметь друг с другом дело эдак вот через столы или посредством компьютерных терминалов, словно бы втайне избранные и рассортированные по командам-соперницам…
Через некоторое время Зойда начали пускать на ежегодные сборища Траверзов-Бекеров, если только он брал с собой Прерию, которая года в три или четыре одной винляндской зимой заболела, посмотрела на него тусклыми жаркими глазами, всё личико в соплях, волосы спутались, и прохрипела:
— Пап? Я когда-нибудь поправ-лус? — выговорив это, как м-р Спок, и у Зойда случился запоздалый миг добра-пожаловать на Землю, в который он понял, в смятенье, что он непременно, иначе никак, сделает всё, чтобы уберечь эту драгоценную маленькую жизнь от вреда, вплоть до и включая Бирка Вонда, возможности, коей он был не слишком-то доволен. Но пока он потом на неё смотрел, из года в год, среди этих лиц сборища, на которые её становилось всё больше похожим, продолжая ощущать в немалой степени продромальные признаки правительственного интереса помимо чеков по ментальной инвалидности, что поступали исправно, как луна, он наконец начал, даже выезжая каждый день на заработки, немножко расслабляться, понимать, что сюда и следовало её да и себя заодно привезти, что, по крайней мере, на несколько лет, он, должно быть, выбрал правильно, в тот раз, когда они приехали сквозь грозу и оползни тут поселиться, войти в гавань Винляндии, Винляндии Доброй.
Пастбище, перед самой зарёй, увидело первых нетерпеливых детишек, уже выскочивших босиком в траву, полевых собак, думающих о кроликах, домашних собак, у которых на уме скорее побегать, котов, после своих ночным смен крадущихся, выгибающихся и распластывающихся, чтобы поместиться в тéни, ими найденные. Лесные твари, хищники и добыча, не вполне пялясь, как Бэмби, на инородные элементы, однакож сознавали, а куда деваться, с каждым следующим мигом, что в ближайшем соседстве у них как-то уж очень много Траверзов и Бекеров.